В дом Романа Ветрова я пришла через чёрный ход, с мокрым подолом, чужой собакой на поводке и твёрдым намерением произвести впечатление спокойной, ответственной женщины.

Собака, к сожалению, была против.

Она тянула меня к воротам с такой уверенностью, будто именно её пригласили на собеседование, а я шла при ней сопровождающим персоналом. На золотистой табличке у домофона было выгравировано “Ветров”, рядом стояла камера, которая смотрела на меня с явным осуждением. Я тоже бы себя осуждала: белая блузка под пальто, папка с резюме под мышкой, туфли в грязи после лужи, волосы, которые утром назывались “мягкие локоны”, а теперь перешли в жанр “женщина боролась с погодой и проиграла”.

— Ну что, — сказала я собаке, — если меня не возьмут, ты будешь обязана написать рекомендацию.

Собака радостно вильнула хвостом и ткнулась носом в мои колени.

Я понятия не имела, чья она. Минуту назад это пушистое создание выскочило из-за припаркованного внедорожника, едва не угодило под колёса курьера и решило, что я — единственный разумный человек на этой улице. С учётом того, что я разговаривала с чужой собакой перед воротами миллиардера, выбор был спорный, но милый.

На собеседование я опаздывала уже на восемь минут.

Не критично, если бы речь шла о нормальном доме. Но дом Романа Ветрова нормальным не выглядел. Он стоял за высоким забором, строгий, светлый, огромный и такой безупречно симметричный, будто его строили люди, которые даже облака над крышей выравнивали по линейке. В таких домах, наверное, тапочки сами становились парами, дети смеялись по расписанию, а пыль извинялась перед тем, как осесть.

Мне туда нужно было попасть.

Желательно — без собаки.

Я нажала кнопку домофона.

— Да? — ответил женский голос. Сухой, прямой, будто меня уже внесли в список нарушений.

— Доброе утро. Вера Соколова, на собеседование по вакансии няни.

Пауза.

— Собеседование назначено на девять тридцать.

— Да. Я знаю. Сейчас девять тридцать восемь, но у меня уважительная причина.

— Какая?

Я посмотрела на собаку.

Собака улыбалась всем своим пушистым лицом.

— У меня временно появился хвостатый свидетель того, что я умею реагировать на непредвиденные обстоятельства.

В домофоне снова повисла пауза.

— Вы с собакой?

— Технически собака со мной. Я пыталась объяснить ей, что у нас разные карьерные траектории, но она не слушает.

— Ждите.

Домофон щёлкнул и отключился.

Ворота открылись не сразу. Я успела подумать, что, возможно, это и есть первое испытание: если кандидатка на должность няни не справится с домофоном, собакой и чувством собственного достоинства, детей ей точно не доверят. Потом сбоку открылась маленькая калитка, и на дорожку вышла женщина лет пятидесяти в тёмно-сером костюме. Настолько аккуратная, что рядом с ней мой мокрый подол стал выглядеть личным оскорблением архитектуры.

— Инга Павловна, управляющая домом, — представилась она.

— Вера Соколова. Кандидатка, временно усиленная собакой.

Инга Павловна посмотрела сначала на меня, потом на собаку, потом снова на меня.

— Животных в доме нет.

— Теперь понимаю почему. Они, наверное, боятся испортить композицию.

Её брови поднялись ровно настолько, чтобы дать понять: юмор в этом доме, скорее всего, проходил предварительное согласование.

— Собаку оставим у охраны, — сказала она.

— Отлично. Только, пожалуйста, убедитесь, что её потом вернут хозяевам, а не назначат младшим садовником.

— У нас нет младших садовников.

— Тем более. Собака не готова к карьерному росту.

Инга Павловна не улыбнулась. Зато собака радостно гавкнула, будто проголосовала за меня на выборах няни.

Пока охранник, появившийся откуда-то из бокового домика, принимал пушистого свидетеля моей гибели как кандидатки, я пыталась привести себя в порядок. Пальцами поправила волосы, стряхнула с папки капли, убедилась, что резюме не превратилось в акварель, и пошла за управляющей по ровной каменной дорожке к дому.

Чем ближе мы подходили, тем яснее я понимала: этот дом меня не любит.

Он был красивый, дорогой, просторный. С большими окнами, светлыми стенами, идеально подстриженными кустами и крыльцом, на котором можно было снимать рекламу успешной жизни без единой живой эмоции. Но в нём не было ни одной случайности. Ни велосипеда у входа, ни забытых кроссовок, ни цветного мела, ни игрушки под ногами. Дом отца двоих детей выглядел так, будто дети в нём были аккуратно спрятаны в приложение к правилам эксплуатации.

— Предупреждаю сразу, — сказала Инга Павловна, открывая дверь. — У господина Ветрова строгий порядок. Дети живут по расписанию. Любые отклонения согласуются заранее.

— Даже смех?

Она посмотрела на меня.

— Что?

— Ничего. Профессиональная реакция на слово “отклонения”.

Мы вошли в холл, и я окончательно поняла, что попала не в дом, а в очень дорогой музей, где экспонаты ещё не успели устать от своего совершенства. Мраморный пол, лестница с прозрачными перилами, огромное зеркало, тонкий аромат дерева и дорогого кофе. Ни одной лишней вещи. Ни одной криво поставленной пары обуви. Ни одного следа того, что здесь утром кто-то искал потерянный носок, спорил из-за бантика или ел печенье над диваном.

Я сама выросла в квартире, где кухня всегда знала больше тайн, чем взрослые, а подоконник служил штабом для всех жизненных решений. Поэтому такие дома меня настораживали. В них слишком много места и слишком мало звуков.

— Собеседование пройдёт в малой гостиной, — сказала Инга Павловна. — Сначала я задам несколько вопросов, затем, возможно, к нам присоединится Роман Андреевич.

— Возможно?

— Если сочтёт нужным.

— Понимаю. Я тоже иногда присоединяюсь к собственной жизни по необходимости.

Она опять не улыбнулась.

Что ж. Лёд был толстый. Но я пришла не с чайной ложкой.

Мы уже почти дошли до гостиной, когда где-то за стеной раздался детский крик:

— Я не буду это есть! Это грустная каша!

Инга Павловна закрыла глаза на одну секунду.

Очень короткую, но выразительную. Так закрывают глаза люди, которые много лет служили порядку и вдруг услышали, как порядок падает с лестницы в обнимку с плюшевым кроликом.

— Прошу сюда, — сказала она быстрее.

— Кажется, там кому-то нужна помощь с грустной кашей.

— Это не ваша зона ответственности.

— Пока нет. Но я претендую.

— Вера Сергеевна…

— Соколова. Сергеевна — слишком серьёзно для женщины, которая пришла с собакой.

Крик повторился:

— Она смотрит на меня!

— Кто? — спросил мальчишеский голос, гораздо спокойнее и язвительнее.

— Каша!

— Ася, у каши нет глаз.

— Зато у неё есть мнение!

Я остановилась.

Потому что ребёнок, который считает, что у овсянки есть мнение, — это уже не бытовая сцена. Это зов судьбы.

Инга Павловна шагнула мне наперерез.

— Завтрак детей проходит без участия посторонних.

— А бунт против овсянки тоже по расписанию?

— У нас нет бунтов.

Из кухни донеслось:

— Тогда я объявляю первый!

Я развела руками.

— Поздравляю. У вас исторический момент.

И пошла на голос.

Это, как я поняла позже, было первым официальным нарушением правил дома Ветрова.

Кухня оказалась огромной, светлой и такой стерильной, что в ней было стыдно не только уронить крошку, но и подумать о ней. За длинным островом сидела девочка лет шести с двумя хвостиками, в розовом платье и выражением лица маленькой королевы, которой подали не тот вид подданных. Перед ней стояла тарелка овсянки. Овсянка действительно выглядела грустно. Настолько грустно, что мне самой захотелось её поддержать или хотя бы украсить.

Рядом на высоком стуле сидел мальчик лет девяти. Тёмные волосы, серьёзные глаза, тонкая насмешливая складка у губ. В руках у него был телефон, направленный на сестру.