— А чего вы хотите?

Вопрос вырвался слишком быстро.

И оказался слишком личным для парковки, благотворительного мероприятия, спящих детей в машине и мужчины, который всё ещё был моим работодателем.

Роман не ответил сразу.

Потом сказал:

— Чтобы вы не ушли из-за чужих планов.

Вот так.

Не “чтобы вы продолжили работать”.

Не “чтобы дети не расстроились”.

Не “чтобы проект не пострадал”.

А именно так.

Я поправила ремень сумки на плече.

— Это уже почти просьба.

— Возможно.

— Осторожнее, Роман Андреевич. С такими темпами вы скоро начнёте не приказывать, а спрашивать.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Тогда спрошу сейчас.

Я замолчала.

Он продолжил:

— Если совет завтра предложит продолжать публичную линию с вашим участием, я откажу. Но если будет формат, где ваши границы соблюдены, дети защищены и вы сами решите, что готовы быть рядом, — вы готовы участвовать дальше?

В машине Ася что-то сонно пробормотала про Семёна. Марк, кажется, тоже уже клевал носом, хотя наверняка сделал бы вид, что просто анализирует дорогу с закрытыми глазами.

Я смотрела на Романа и понимала: он впервые не ставил меня в рамку решения. Не просил “ради детей”. Не давил контрактом, работой, репутацией, сделкой. Спрашивал.

И от этого отказаться стало сложнее, чем если бы он приказал.

— Я готова быть рядом с детьми, — сказала я. — И иногда рядом с вами. Но не как семейная декорация. Не как доказательство, что вы стали теплее. И не как женщина, которую потом удобно назвать ошибкой коммуникации.

— Согласен.

— Не соглашайтесь так быстро. Я ещё не закончила.

— Продолжайте.

— Если я почувствую, что меня используют, я уйду. Без второго шанса для вашего PR-отдела.

— Понимаю.

— И вы не будете делать вид, что это истерика няни, которая не выдержала внимания.

В его лице что-то изменилось. Очень немного. Но я увидела.

— Никогда, — сказал он.

Это слово прозвучало опасно серьёзно.

Я хотела отшутиться. Очень. Сказать что-нибудь про то, что “никогда” — слишком пафосно для человека с блёсткой на рукаве. Но почему-то не стала.

— Тогда посмотрим, — сказала я.

Роман открыл мне дверь машины.

— Посмотрим.

Телефон в моей сумке завибрировал уже по дороге домой. Я достала его, думая, что это Катя с очередным вопросом, выжила ли я среди богатых пап и благотворительных баннеров.

Но сообщение было от Ольги.

“Вера, простите, что поздно. Лидия уже отправила совету предварительный отчёт. Там есть формулировка: ‘Семейная линия Романа Ветрова показывает максимальный эффект при присутствии Веры Соколовой в кадре’. Я подумала, вы должны знать”.

Я прочитала сообщение дважды.

Потом открыла второе, пришедшее следом.

Ссылка на свежую публикацию.

Заголовок был короткий, цепкий и совершенно не оставлял пространства для честности:

“Роман Ветров вывел в свет новую семью?”

Заголовок “Роман Ветров вывел в свет новую семью?” я перечитала столько раз, что буквы в нём почти начали складываться в оскорбительный узор.

Не потому, что он был самым громким из возможных. Громче могло быть. “Тайная возлюбленная миллиардера”, “Няня заняла место в доме Ветрова”, “Строгий отец нашёл замену прежней жизни” — фантазия у сетевых авторов обычно работала быстрее совести. Но именно этот заголовок бил точнее: новая семья.

Будто Марк и Ася были не детьми, а частью красивой композиции. Будто я не работала с ними, не спорила из-за подушечных замков, не спасала завтраки от уныния, а вышла на сцену в роли “женщины рядом”. Будто Роман не пытался впервые за долгое время быть отцом лично, а просто представил публике обновлённый комплект для деловой репутации.

Я сидела в машине рядом с сонной Асей, напротив Марка и пыталась держать лицо. Получалось, по всей видимости, плохо, потому что Марк, который вроде бы дремал с закрытыми глазами, вдруг сказал:

— Там опять что-то про нас?

Роман повернул голову с переднего сиденья.

— Марк.

— Если взрослые начинают молчать слишком аккуратно, значит, про нас.

Ася приоткрыла один глаз.

— Мы опять знаменитые?

— Нет, — сказала я. — Просто кто-то написал глупый заголовок.

— Про папу?

— Про всех нас.

Марк открыл глаза уже полностью.

— Покажи.

— Не надо.

— Значит, плохой.

— Не плохой. Неправильный.

Он протянул руку.

— Вера.

Вот уж от кого я не ожидала услышать это имя таким тоном. Обычно так говорил Роман: коротко, требовательно, будто сам звук мог поставить человека по стойке смирно. У Марка получалось иначе — не властно, а настороженно. Он уже знал, что взрослые умеют прятать неприятное за словами “всё нормально”, и, кажется, не собирался снова соглашаться быть ребёнком, которого защищают молчанием.

Я посмотрела на Романа. Он не кивнул и не запретил. Просто ждал моего решения.

Моего.

Это тоже было непривычно.

Я повернула телефон к Марку, но сразу сказала:

— Читаем только заголовок. Комментарии не трогаем. Там обычно живут люди, которые думают пальцами быстрее, чем головой.

Марк пробежал глазами строку.

Лицо у него закрылось мгновенно.

Ася, конечно, тоже вытянула шею.

— Новая семья? — прочитала она по слогам. — А старая где?

В машине стало тихо.

Вот за это я особенно не любила чужие заголовки. Они бросали фразу в воздух, а потом дети должны были как-то с ней жить.

Роман медленно выдохнул.

— Ася, это написал человек, который ничего о нас не знает.

— Но он написал.

— Да.

— Значит, теперь другие тоже будут так думать?

Я убрала телефон.

— Некоторые — да. Некоторые напишут ещё большую глупость. Некоторые забудут через час. А умные люди посмотрят и поймут, что журналист просто хотел, чтобы по ссылке нажали.

— А мы что? — спросил Марк.

— А мы не обязаны становиться тем, что придумал заголовок.

Он посмотрел на меня слишком внимательно.

— А если папин совет захочет?

Роман ответил раньше меня:

— Не захочет.

Марк хмыкнул.

— Они уже хотят.

И снова попал точно.

Роман повернулся к сыну.

— Тогда не получат.

Марк ничего не сказал, но я видела: ему мало взрослого “не получат”. Он уже слышал слишком много “завтра”, “потом”, “я постараюсь”. Теперь ему нужны были доказательства. И, честно говоря, мне тоже.

На следующий день в доме Ветровых появился новый документ.

Нет, не мой договор. До этого, к счастью, не дошло. Документ назывался “Границы публичного участия семьи Ветровых”. Его составила Ольга, поправил юрист компании, разослал Роман и, по его словам, “закрыл вопрос”.

Я читала его в малой гостиной, рядом с чашкой чая и Асиным картонным домиком с блёстками, который она поставила на полку “чтобы папа видел, что крыша держится без оптимизации”.

Пункты были сухие, но правильные.

Дети не участвуют в корпоративных кампаниях.

Любые фото и видео с детьми — только после отдельного согласия Романа и с учётом желания самих детей.

Вера Соколова не используется в материалах компании, не представляется частью семьи и не участвует в публичных мероприятиях без личного согласия.

Публичные комментарии о частной жизни не даются.

Семейные события не превращаются в деловую повестку.

Я дошла до пункта про себя и подняла глаза.

Роман стоял у окна, в рубашке без галстука, с телефоном в руке. Слишком строгий для человека, который только что фактически запретил собственной компании использовать няню как украшение. Но уже не тот непроницаемый Роман, который в первый день смотрел на меня как на ошибку в расписании.