– Это верно, но человек вообще не зарабатывает много денег, когда ему всего шестнадцать, мой мальчик. Однако ты много учился, ты, верно, неплохо разбираешься в счетоводстве, а? Знаешь ты бухгалтерию?
– Нет, – запинаясь, ответил Том. – Мы до нее еще не дошли. Но мистер Стеллинг говорил, что у меня хороший почерк, дядя. Вот посмотрите, – добавил Том, кладя на стол копию списка, который он сделал накануне…
– Неплохо, неплохо. Но, видишь ли, при самом лучшем почерке ты можешь стать не более чем простым переписчиком, если ты нисколько не разбираешься в бухгалтерии и не знаешь счетоводства. А переписчики – это дешевый товар. Чему же ты тогда учился в школе?
Мистера Дина никогда не интересовали вопросы образования, и он не имел ни малейшего понятия о том, чем занимаются в дорогих школах.
– Мы изучали латынь, – начал Том, останавливаясь после каждого пункта, словно пересматривая книги на парте, чтобы помочь своей памяти, – много латыни, и последний семестр я писал сочинения, одну неделю по-латыни, другую – по-английски; и греческую и римскую историю; и геометрию; и я начал алгебру, но скоро снова бросил; и один день в неделю мы занимались арифметикой. Потом мне давали уроки рисования, и еще были разные книги, которые мы читали или учили из них наизусть: «Английская поэзия» и «Часы досуга»[57], а последнее полугодие – «Риторика» Блэра[58].
Мистер Дин снова постучал по табакерке и поджал губы; он чувствовал себя в положении тех достойных людей, которые, прочитав таможенный справочник, обнаруживают, что в страну ввозится множество товаров, о которых они никогда не слышали; как деловой человек, он был слишком осторожен, чтобы поспешно судить о сырье, с которым не имел раньше дела, но он предполагал, что, если бы это на что-нибудь годилось, ему, мистеру Дину, вряд ли было бы о том неизвестно. Что касается латыни, он имел на этот счет свое мнение: он считал, что в случае новой войны, поскольку никто больше не носит пудреных париков, было бы неплохо ввести налог на латынь как предмет роскоши, нужный только высшим классам и не приносящий никакого дохода фирме «Гест и Ко». Но, как он понимал, «Часы досуга» могли быть вещью менее безобидной. В целом этот список предметов вызвал в нем нечто вроде отвращения к бедному Тому.
– Ну что ж, – сказал он наконец довольно холодным, даже саркастическим тоном, – ты потратил три года на все эти вещи – ты должен был все это неплохо усвоить. Не лучше ли тебе выбрать такое занятие, где это может пригодиться?
Том покраснел и продолжал с новой энергией:
– Мне бы не хотелось ничем таким заниматься, дядюшка. Я не люблю латыни и всех этих наук. И на что они мне, если не сделаться младшим учителем в школе, – а для этого я недостаточно хорошо их знаю. Да я скорее пойду в погонщики. Я не хочу быть учителем или чем-нибудь вроде этого. Я бы хотел заняться таким делом, где я мог бы добиться успеха… мужским делом, где бы я должен был присматривать, чтобы все шло как надо, и мог заслужить всеобщее уважение. И я хочу содержать свою мать и сестру.
– Ну, молодой человек, – сказал мистер Дин, движимый склонностью разбивать юношеские надежды – что дородные, преуспевающие в жизни джентльмены пятидесяти лет считают одной из приятнейших своих обязанностей, – это легче сказать, чем сделать, вот оно что.
– Но разве вы не так добились успеха? – сказал Том, несколько раздосадованный тем, что дядя не спешит стать на его точку зрения. – Я хочу сказать – разве вы не получали должности все лучше и лучше благодаря своим способностям и хорошему поведению?
– Да, да, сэр, – сказал мистер Дин, поудобней устраиваясь в кресле, с полной готовностью заняться обозрением своего прошлого. – Но я расскажу тебе, как я добился успеха. Я не сел верхом на палочку в расчете, что она превратится в лошадь, если я посижу на ней достаточно долго. Я внимательно ко всему приглядывался и ничего не пропускал мимо ушей, сэр, и я не жалел своей спины, и интересы моего хозяина были моими интересами. К примеру – посмотрев, как идут дела на мельнице, я сразу увидел, что там зря тратится пять сотен фунтов в год. Да, сэр, когда я начинал, я знал не больше мальчишки из приюта, но я скоро понял, что и шагу не смогу ступить без бухгалтерии, и стал изучать ее в свободные часы, после работы. Посмотри-ка. – Мистер Дин раскрыл конторскую книгу и показал Тому страницу. – У меня неплохой почерк, и мало кто может потягаться со мной в устном счете, а добился я всего этого тяжелым трудом и платил за обучение из заработанных мною же денег – часто за счет обеда и ужина. Я старался докопаться до сути всего, с чем мы сталкиваемся в нашем деле, и узнать побольше о своей работе, а потом я над всем этим раздумывал. Да что там, я не механик и не претендую на это, но я предложил кое-какие вещи, которые и в голову не пришли механикам, и это неплохо сказалось на наших доходах. И нет таких товаров из тех, что грузят на корабли в нашей пристани или сгружают с них, чтобы я не разбирался в их качестве. Если я получал новую должность, сэр, то потому, что умел стать годным для нее. Ежели ты хочешь попасть в круглую дырочку, ты должен превратиться в шарик… вот оно что.
Мистер Дин снова постучал по крышке табакерки. Он увлекся предметом разговора и совершенно забыл, какое отношение имеет этот ретроспективный обзор к его слушателю. Он нередко и раньше находил повод поговорить на эту тему и сейчас совершенно упустил из виду, что это не беседа за рюмкой портвейна.
– Но, дядюшка, – чуть-чуть жалобно сказал Том, – это как раз то, что бы я хотел сделать. Разве я не могу добиться успеха таким же образом?
– Таким же образом? – повторил мистер Дин, внимательно глядя на Тома, словно прикидывая, чего он стоит. – Ну, тут надо выяснить еще кое-какие вопросы, мастер Том. Прежде всего – из какого ты сделан теста и ту ли ты прошел обработку, что надо. Но вот что я тебе скажу. Твой бедный отец пошел по неверному пути, дав тебе образование. Это не мое было дело, я и не вмешивался, но вышло так, как я думал. Ты научился таким вещам, которые недурны для молодого джентльмена вроде нашего Стивена Геста, которому всю жизнь придется только одним заниматься – подписывать чеки, так что он может с таким же успехом держать латынь в голове, как и любую другую начинку.
– Но, дядя, – серьезно сказал Том, – я не понимаю, чем латынь может мне помешать. Я скоро все это забуду, что за важность! Я должен был готовить уроки, когда учился в школе, но я всегда думал, что проку мне от них потом не будет… Я и не очень-то старался.
– Да, да, все это прекрасно, – согласился мистер Дин, – но это не меняет того, что я хотел сказать. Латынь и прочую ерунду ты скоро забудешь, верно, – но что у тебя останется? К тому же это избавило тебя от грубой работы и ты вырос белоручкой. А что ты знаешь? Начнем с того, что ты совсем не разбираешься в бухгалтерии, а считаешь хуже простого торговца. Тебе придется начинать с самой нижней ступеньки, если ты хочешь преуспеть в жизни. Что толку забывать науку, за которую отец платил столько денег, ежели ты не выучишься ничему другому?
Том изо всей силы закусил губу; он чувствовал, что к глазам его подступают слезы, и готов был скорее умереть, чем заплакать.
– Ты хочешь, чтобы я помог тебе устроиться, – продолжал мистер Дин. – Что же, в этом нет ничего предосудительного. Я охотно для тебя что-нибудь сделаю. Но вы, теперешние молодые люди, думаете, что можно начать с легкой работы и веселой жизни: вы хотите сесть на лошадь, прежде чем походите пешком. Ты должен помнить, что` ты собой представляешь, – ты парень шестнадцати лет, не обученный никакому определенному делу. Вас таких, ни на что не годных, пропасть – хоть пруд пруди. Ну, ты мог бы пойти куда-нибудь в ученики – например, к аптекарю, там бы хоть твоя латынь пригодилась…
Том хотел было заговорить, но мистер Дин движением руки остановил его:
