Так почему же в душе нет-нет да и шевельнется ей самой непонятное облегчение оттого, что она вынуждена расстаться с Филипом? Конечно же, только потому, что кончился обман, который ее так тяготил, от которого она так жаждала избавиться.

Три недели спустя, в ту пору года, когда Дорлкоутская мельница бывает всего краше – огромные каштаны в цвету, в густой траве белеют маргаритки, – Том Талливер возвращался вечером домой раньше обычного и, проходя по мосту, глядел все с той же глубокой любовью на почтенный красный кирпичный дом, который по-прежнему казался веселым и гостеприимным, как ни пусты были комнаты и печальны сердца его обитателей.

Серо-голубые глаза юноши, то и дело поглядывающие на окна дома, светятся оживлением, складка меж бровей, хотя и не разгладилась, сейчас не портит его – она указывает на силу воли и, когда взгляд его смягчается, а губы теряют свою жесткость, не делает его суровым. Его твердый шаг становится быстрее, и как он ни сжимает губы, стараясь сдержать улыбку, она сопротивляется его усилиям.

Когда он проходил по мосту, никто из тех, кто был в гостиной, не обратил туда взора. Они сидели молча, в ожидании его прихода; мистер Талливер, уставший от долгой поездки верхом, расположился в кресле и размышлял о чем-то, удрученно глядя на Мэгги, склонившуюся над шитьем; миссис Талливер собирала на стол.

Они все с удивлением подняли глаза, услышав знакомую поступь.

– Что случилось, Том? – спросил отец. – Ты сегодня раньше, чем всегда.

– Мне больше нечего было делать, вот я и ушел. Ну, как дела, мать?

Том подошел к миссис Талливер и поцеловал ее – признак редкого у него хорошего настроения. За прошедшие три недели он не обменялся с Мэгги ни словом, ни взглядом, но, поскольку он и вообще был теперь дома неразговорчив, это не бросилось родителям в глаза.

– Отец, – сказал Том, когда чаепитие подошло к концу, – ты точно знаешь, сколько денег в жестяной коробке?

– Всего сто девяносто три фунта, – отозвался мистер Талливер. – Ты приносил меньше последнее время, но молодые люди любят сами распоряжаться своими деньгами. Правда, я не поступал как мне вздумается, до того как достиг совершеннолетия. – В его голосе звучало робкое недовольство.

– Ты уверен, что именно столько, отец? – спросил Том. – Я бы хотел, чтобы ты достал жестяную коробку, если тебе не трудно. Вдруг ты ошибся?

– Как я мог ошибиться? – резко возразил отец. – Я так часто их пересчитываю. Но я могу достать коробку, коли ты мне не веришь.

Доставать жестяную коробку и пересчитывать деньги было единственной утехой в безрадостной жизни мистера Талливера.

– Не уходи, мать, – сказал Том, увидев, что она собирается тоже выйти из комнаты, когда отец отправился в спальню.

– А Мэгги можно уйти? – спросила миссис Талливер. – Ведь кому-то надо вынести посуду.

– Как ей будет угодно, – равнодушно сказал Том.

Как горько было Мэгги это слышать! Сердце ее внезапно подпрыгнуло в груди – а вдруг Том собирается сказать отцу, что они могут расплатиться с долгами, и ему безразлично, будет ли она при этом! Но она вынесла поднос и тут же снова вернулась в комнату. В такую минуту все личные обиды должны отойти на задний план.

Когда жестяная коробка была поставлена на стол и открыта, Том придвинулся поближе к отцу, и падавший на них красный вечерний свет еще сильнее подчеркнул печаль и уныние во всем облике измученного темноглазого отца и скрытую радость на лице белокурого сына. Мать и Мэгги сидели у другого края стола: одна – в терпеливом неведении, другая – трепеща от ожидания.

Мистер Талливер пересчитал деньги, вынимая из коробки монету за монетой и раскладывая их столбиками на столе, и сказал, бросив на Тома быстрый взгляд:

– Ну вот видишь, я был прав.

Он замолчал и взглянул на деньги с безнадежным отчаянием:

– Здесь не хватает больше трех сотен фунтов… немало воды утечет, прежде чем я их скоплю. А мне еще так не повезло с зерном – потерял сорок два фунта. Да, этот мир мне не под силу. Четыре года прошло, пока я скопил эти деньги… Хорошо, если я не сойду в могилу раньше, чем пройдет еще четыре… Придется, видно, тебе выплачивать мои долги, – продолжал он дрожащим голосом, – коли ты не передумал теперь, когда стал совершеннолетним… Но похоже, ты раньше зароешь меня в землю.

Он жалобно взглянул на сына, точно моля, чтобы тот уверил его в обратном.

– Нет, отец, – сказал Том решительно и твердо, хотя в голосе его прорывалась дрожь, – ты своими глазами увидишь, как будут выплачены все долги. Ты заплатишь их своей собственной рукой.

В его словах звучало нечто большее, чем просто надежда или решимость. Мистера Талливера словно пронзил слабый электрический разряд: не отрывая глаз он со жгучим вопросом смотрел на Тома; Мэгги, не в силах сдержать волнение, бросилась к отцу и опустилась на колени рядом с креслом. Помолчав, Том продолжал:

– Несколько лет назад дядюшка Глегг одолжил мне немного денег, чтобы я мог купить товары для отправки за границу. Я хорошо на этом заработал: сейчас у меня в банке лежит триста двадцать фунтов.

Не успел он произнести эти слова, как руки матери обвились вокруг его шеи, и она проговорила сквозь слезы:

– О мой мальчик, я знала, что ты все поправишь, когда станешь взрослым.

Но отец молчал: прилив чувств лишил его речи. Тома и Мэгги охватил страх, как бы внезапная радость не оказалась роковой. К счастью, пришли спасительные слезы. Широкая грудь поднялась, лицо исказилось, и старик громко разрыдался. Постепенно рыдания стихли, он застыл в неподвижности, стараясь совладать с волнением. Наконец он взглянул на жену и нежно сказал:

– Подойди ко мне, Бесси, поцелуй меня. Сын загладил мою вину перед тобой. Может статься, ты снова будешь в довольстве.

Она поцеловала его, и с минуту он молча держал ее руку в своей, затем мысли его снова обратились к деньгам.

– Мне бы хотелось, чтобы ты принес деньги домой, – сказал он, перебирая лежащие на столе монеты. – Посмотреть бы мне на них своими глазами, тогда бы я знал, что они есть на самом деле.

– Ты увидишь их завтра, отец, – сказал Том. – Дядюшка Дин назначил в «Золотом льве» встречу всех кредиторов и заказал для них обед на два часа дня. И он и дядя Глегг оба там будут. В субботу мы поместили объявление об этом в «Вестнике».

– Значит, Уэйкем об этом знает! – воскликнул мистер Талливер, и глаза его зажглись торжеством. – Ага, – протянул он и, вынув табакерку – единственное удовольствие, которое он разрешал себе, – с вызовом постучал по крышке, почти так же, как в старые времена. – Ну уж из-под его каблука я теперь выйду, хоть мне и придется покинуть мельницу. Я думал – я все снесу, лишь бы умереть на старом месте… но невмоготу стало. У нас нет выпить чего-нибудь – а, Бесси?

– Есть, – сказала миссис Талливер, вынимая сильно поредевшую связку ключей. – У меня есть бренди, что принесла сестрица Дин, когда я прихворнула.

– Тогда налей мне стаканчик, мне что-то не по себе. Том, сынок, – начал он более твердым голосом, выпив немного бренди с водой, – ты должен сказать им речь. А я скажу им, что это ты достал, почитай, все деньги. Они увидят, что я наконец снова честный человек и что у меня честный сын. Да, Уэйкем был бы рад-радешенек иметь такого сына, как мой, – красивого, статного молодца вместо этого несчастного скрюченного калеки! Ты добьешься успеха в жизни, сынок; еще, поди, настанет день, когда ты на несколько кругов обойдешь Уэйкема и его сына. Может статься, тебя возьмут в компаньоны, как твоего дядюшку Дина, – ты стоишь на верной дороге к этому, – а тогда уж ты наверняка разбогатеешь… И помни, коли у тебя достанет денег, постарайся откупить нашу мельницу.

Мистер Талливер откинулся на спинку кресла: в уме его, где так долго не было места ничему, кроме горечи и мрачных предчувствий, под влиянием радости, словно по волшебству, вдруг зароились видения будущего благоденствия. Но что-то неуловимое мешало ему представить в этих картинах себя.