Том был возмущен вспышкой Мэгги… Подумать только – диктует ему и матери, как себя вести. Пора бы уж ей оставить этот высокомерный, вызывающий тон. Но когда он вошел в комнату отца, зрелище, которое он там застал, так взволновало его, что совершенно изгладило все предыдущие впечатления. Мэгги почувствовала, как он потрясен, подошла к нему, обняла, и оба они забыли обо всем, кроме отца и своего общего горя.

Назавтра, в одиннадцать часов утра, дядюшки и тетушки прибыли на семейный совет. В большой гостиной затопили камин, и бедная миссис Талливер, со смутным ощущением, что происходит некое торжество, нечто вроде поминок, сняла чехлы с кисточек на шнурах от колокольчика и, отколов занавеси, расправила как следует складки. Обводя взглядом все вокруг, каждую полированную ножку стула, каждую столешницу, которые даже сама сестрица Пуллет не могла бы обвинить в недостаточном блеске, она печально качала головой.

Мистера Дина не ждали – он уехал по делам; но миссис Дин прибыла точно в назначенное время, в той красивой новой коляске с ливрейным лакеем за кучера, которая, по утверждению сент-оггских приятельниц миссис Дин, пролила такой яркий свет на некоторые черты ее характера.

Мистер Дин столь же быстро поднимался по общественной лестнице, сколь быстро мистер Талливер спускался по ней, и в доме миссис Дин додсоновское белье и посуда уже отошли на второе место, уступив другим, более дорогим предметам, купленным за последние годы. Перемена эта привела даже к временному охлаждению между миссис Дин и миссис Глегг, которая видела, что Сюзан делается такой же, «как все», и скоро единственной носительницей истинного додсоновского духа останется она одна да еще, надо надеяться, те племянники, что поддерживают честь имени на наследственных землях далеко в нагорьях. Люди, живущие далеко от нас, естественно, имеют меньше недостатков, нежели те, кто находится на глазах, и, если учесть отдаленность Эфиопии и то, как мало дела имели с ее обитателями греки, излишне спрашивать, почему Гомер называл эфиопов безгрешными.

Миссис Дин прибыла первой, и как только ее проводили в большую гостиную, к ней спустилась миссис Талливер; ее миловидное лицо припухло, словно она все это время плакала. Ей несвойственно было проливать слезы по пустякам, но сейчас ведь ей угрожает опасность потерять всю свою мебель, и она чувствовала, что оставаться спокойной при создавшихся обстоятельствах было бы просто неприлично.

– Ах, сестрица, как устроен этот мир! – воскликнула она, входя в комнату. – Беда-то какая! О боже мой!

Миссис Дин, тонкогубая женщина, имела обыкновение в особо важных случаях изрекать сентенции, которые затем повторяла слово в слово мужу, для того чтобы он подтвердил, насколько она права.

– Да, сестрица, – ответила она, обдумывая каждое слово, – мир изменчив, и мы не знаем сегодня, что с нами будет завтра. Но мы должны быть готовы ко всему и, если нам ниспослано несчастье, не забывать, что всё имеет свою причину. Мне очень жаль тебя, как сестру, и когда доктор пропишет мистеру Талливеру желе, я надеюсь, ты сообщишь мне об этом, я охотно пришлю вам баночку. Пока мистер Талливер болен, за ним должен быть самый лучший уход.

– Спасибо, Сюзан, – едва слышно проговорила миссис Талливер, пожав своей пухлой рукой худую руку сестры. – Пока о желе еще не было речи. – Затем, помолчав, добавила: – А наверху у меня есть дюжина граненых вазочек… Никогда уж мне больше не класть в них желе.

При этих словах в голосе ее послышалось волнение, но стук колес отвлек ее мысли в другую сторону. Прибыли мистер и миссис Глегг и почти сразу следом за ними мистер и миссис Пуллет.

Миссис Пуллет вошла со слезами, которые считала наилучшим способом выразить без долгих разговоров свои взгляды на жизнь вообще и на данный случай в частности.

На миссис Глегг была самая растрепанная из всех ее накладок и платье, которое, судя по залежавшимся складкам, только недавно было извлечено на свет божий после погребения в сундуке: костюм, выбранный с высокоморальной целью – внушить Бесси и ее детям должное смирение.

– Миссис Глегг, не хотите ли сесть у камина? – спросил ее муж, опасаясь занять удобное место, не предложив его прежде жене.

– Вы видите, что я уже сижу, мистер Глегг, – ответила эта превосходная женщина, – можете сами поджариваться, коли вам угодно.

– Ну-с, – не вступая с нею в спор, спросил мистер Глегг, усаживаясь, – а как дела наверху, у бедняги Талливера?

– Доктор Тэрнбул считает, что ему сегодня лучше, – сказала миссис Талливер. – Он больше обращает внимания на то, что делается вокруг, и заговорил со мной, но он так и не узнал Тома… Смотрит на бедного мальчика словно на чужого, хотя и вспоминал, как Том катался на пони. Доктор говорит – у него в памяти осталось только то, что было много лет назад, и он не узнаёт Тома, потому что думает о нем как о маленьком мальчике. О боже, боже!

– Верно, это вода кинулась ему в голову, – сказала тетушка Пуллет, отходя от зеркала, перед которым с меланхолическим видом поправляла чепец. – Хорошо, если он вообще встанет с постели. Да если и встанет, то может впасть в детство, как бедняжка мистер Кар. Его три года кормили с ложечки, словно младенца. И он не мог шевельнуть ни одним пальцем. Но зато у него было кресло-каталка и человек, который его возил, а у тебя, Бесси, этого, боюсь, не будет.

– Сестра Пуллет, – грозно произнесла миссис Глегг, – ежели я не ошибаюсь, мы собрались сегодня, чтобы решить, что делать, когда такой позор пал на нашу семью, а не для разговоров о людях, которые нам сбоку припека. Мистер Кар нам не родственник и, насколько я знаю, даже не свойственник.

– Сестрица Глегг, – плачущим голосом сказала миссис Пуллет, снова натягивая перчатки и в волнении поглаживая пальцы, – если ты хочешь сказать что плохое о мистере Каре, будь добра, не говори этого при мне. Я-то знаю, каким он был, – со вздохом добавила она, – он страдал такой одышкой, что его было слышно за две комнаты.

– Софи, – с возмущением заявила миссис Глегг, – ты столько говоришь о чужих хворостях, что это становится просто неприличным. Но я опять повторяю – я приехала сюда не для того, чтобы обсуждать наших знакомых, с одышкой они или без одышки. Мы, кажется, собрались здесь для того, чтобы обсудить промеж себя, как спасти сестру и ее детей от работного дома, а ежели не так – я уезжаю. Я думаю, порознь тут ничего не сделаешь. Не ожидаете же вы, что я все взвалю на свои плечи…

– Но, Джейн, – сказала миссис Пуллет, – я не вижу, чтобы ты так уж спешила что-нибудь сделать. Насколько я знаю, после того как стало известно, что в доме судебный пристав, ты приехала сюда в первый раз, а я была здесь вчера и осмотрела все белье и посуду и сказала Бесси, что выкуплю скатерти в горошек. Большего от меня и требовать нельзя; а что до чайника, который Бесси не хочет продавать чужим людям, – каждому ясно, что мне ни к чему два серебряных чайника, тем более – у него прямой носик… А полотно в горошек я всегда любила.

– Мне бы очень хотелось, чтобы мой чайник, и сервиз, и лучшие судки для соли и перца не пошли в распродажу, – умоляюще произнесла миссис Талливер, – и щипчики для сахара – первая вещь, что я приобрела в своей жизни.

– Ну, тут уж, знаете, ничего не поделаешь, – сказал мистер Глегг. – Ежели кто из семьи захочет их купить, его воля, но все должно идти с торгов.

– И нечего ожидать, – сказал дядюшка Пуллет с необычной для него независимостью суждений, – что ваши родные станут платить больше, чем дадут другие. Все вещи могут пойти за бесценок.

– О боже, боже, – вздохнула миссис Талливер, – подумать только, что мой сервиз будет продан с молотка… А я купила его, когда вышла замуж, в точности как ты, Джейн, и ты Софи, и я знаю – он вам не нравится из-за веточек, но я так его любила, и ни одна чашечка не разбита, потому как мыла их я всегда сама, а какие на них тюльпаны и розы – просто глаз не отвести. И ты бы не хотела, Джейн, чтобы твой сервиз продали за гроши и разбили, хотя на твоем и совсем нет никакого рисунка – он белый с бороздками и стоил дешевле моего. А судочки? Сестрица Дин, неужто ты не захочешь купить судочки? Ведь ты говорила, что они хорошенькие.