Комната оказалась свободной, и обеим миссис Джейкин было отдано распоряжение устроить все наилучшим образом для старой миссис и молодой мисс – увы! – так и оставшейся «мисс». Прямодушный Боб недоумевал, как могло случиться, что мистер Стивен Гест уехал от Мэгги или позволил уехать ей, когда ему дана была возможность с ней не расставаться. Но Боб молчал, не позволял жене задавать вопросы и даже старался не входить в комнату, боясь показаться навязчивым или чрезмерно любопытным, по-прежнему сохраняя к темноглазой Мэгги рыцарственные чувства, которые владели им еще в те времена, когда он принес ей стопку книг, ставшую таким памятным для нее подарком.

Спустя несколько дней миссис Талливер отправилась на мельницу, чтобы навести порядок в хозяйстве Тома. На этом настояла Мэгги: после первого бурного проявления чувств, наступившего, как только отпала настоятельная необходимость действовать, она уже меньше нуждалась в присутствии матери и даже испытывала потребность остаться наедине со своим горем. Но ей пришлось совсем недолго пробыть одной в знакомой нам комнате с окнами на реку: раздался легкий стук, и когда Мэгги, обратив свое грустное лицо к двери, произнесла «войдите», она увидела Боба с ребенком на руках и Мампса, следующего за ним по пятам.

– Мы уйдем, если мешаем вам, мисс, – сказал Боб.

– Нет, я рада тебе, – тихо отозвалась Мэгги, делая тщетную попытку улыбнуться.

Прикрыв за собой дверь, Боб подошел и встал перед Мэгги:

– Вот видите, у нас теперь есть малышка, и я хотел, чтобы вы, мисс, поглядели на нее и взяли на руки, коли вы будете так добры. Потому как мы позволили себе назвать ее в вашу честь, и было бы хорошо, если бы вы хоть самую малость приласкали ее.

Мэгги была не в силах говорить, но она протянула руки и взяла крохотное существо, а Мампс беспокойно повел носом, как бы желая убедиться в том, что руки эти надежные. Сердце Мэгги оттаяло от слов Боба и от самого его появления. Она поняла, что он избрал этот способ, чтобы выразить ей свое уважение и сочувствие.

– Садись, Боб, – выговорила она наконец, и он сел, чувствуя, что язык отказывается ему повиноваться, но как-то по-иному, чем всегда, – отказывается произнести то, что Бобу хотелось бы выразить. – Боб, – сказала немного погодя Мэгги, глядя на младенца и с беспокойством прижимая его к себе, словно боясь, что он вдруг ускользнет из ее сознания и выскользнет из рук. – Я хочу просить тебя об одном одолжении.

– Не надо так говорить, мисс, – сказал Боб, сгребая в ладонь складки кожи на шее Мампса и крепко стискивая их. – Если я что могу для вас сделать – это мне лучше, чем самый дорогой подарок.

– Я хочу просить тебя пойти к пастору Кену и сказать ему, что я здесь и буду очень благодарна, если он придет ко мне, пока нет мамы. Она не возвратится до вечера.

– Я бы мигом обернулся, мисс, – это в двух шагах отсюда, – да только у пастора, как на грех, жена умерла в тот самый день, как я воротился из Мадпорта; завтра ее хоронить будут. Вот ведь жалость какая, что она умерла, да еще теперь, когда вам нужен пастор. Не очень-то мне по душе идти туда нынче вечером.

– О, тогда не надо, Боб, – сказала Мэгги, – мы это отложим на несколько дней, пока пастор Кен не начнет выходить из дому. Но может быть, он решит уехать из города, и подальше от здешних мест, – добавила она, впадая в отчаяние от этой мысли.

– Не такой он человек, мисс, – возразил Боб. – Никуда он не станет уезжать. Он не из тех знатных господ, которые отправляются слезы лить на морские курорты, когда их жены помирают; у него и без того дел хватает. Он зорко блюдет весь приход – это уж так. Он окрестил малышку и потом еще отругал меня, зачем я не хожу по воскресеньям в церковь. Но я сказал ему, что, почитай, три воскресенья из четырех расхаживаю по округе, да еще так привык всегда быть на ногах, что мне не высидеть долго на одном месте… и «господи, сэр, – говорю, – может же быть бродячему торговцу хоть какая поблажка от церкви: ему и так не сладко приходится, говорю, и не след с него строго спрашивать». А как малышка-то у вас пригрелась. Будто она знает вас, мисс; да ей же богу, так оно и есть – небось птица знает, когда утро приходит.

Язык Боба теперь, видимо, окончательно освободился от непривычной для него скованности и даже грозил переусердствовать в своем рвении. Но путь к вопросу, так занимавшему Боба, был крут и каменист, и язык предпочитал вести Боба по гладкой дорожке, не заводя его на непроторенную тропу. Боб почувствовал это и некоторое время молчал, усиленно размышляя над тем, в какой форме он мог бы задать вопрос. Наконец голосом более нерешительным, чем обычно, он произнес:

– Не позволите ли вы спросить вас одну вещь, мисс?

У Мэгги дрогнуло сердце, но она ответила:

– Хорошо, Боб, спрашивай, только если это касается меня, а не кого-нибудь другого.

– Вот что, мисс: вы ни на кого зла не имеете?

– Нет, – ответила Мэгги, вопрошающе глядя на него. – О чем ты?

– О господи, да я о том, мисс, – воскликнул Боб, еще крепче стискивая шею Мампса, – что хорошо, кабы имели и сказали мне, и я бы колотил его до тех пор, пока у меня в глазах темно не станет! А там пусть бы мне пришлось хоть перед судом ответ держать.

– Ах, Боб, – со слабым подобием улыбки сказала Мэгги, – какой ты мне верный друг! Но я никого не хотела бы наказывать, даже если кто-то и был не прав передо мной. Я сама часто бываю не права.

Такая точка зрения озадачила Боба, еще более сгустив мрак вокруг всего, что произошло между Мэгги и Стивеном. Но дальнейшие вопросы, в какую бы искусную форму он их ни облек, были бы назойливы, и Бобу ничего не оставалось делать, как отнести ребенка к нетерпеливо ожидавшей матери.

– А если хотите, чтобы Мампс составил вам компанию, мисс, – сказал Боб после того, как отнес ребенка, – так лучшего друга вам не сыскать: он все понимает да знай себе помалкивает. И уж коли я велю ему, он ляжет перед вами, и станет стеречь вас, и даже не шелохнется – точь-в-точь как он стережет мой тюк. Вы оставьте его при себе на пробу, мисс. Ей-богу, хорошая это штука, когда к тебе привадится этакая бессловесная тварь: уж он не отступится от тебя и не станет морду от тебя воротить.

– Да, оставь его у меня, пожалуйста, – сказала Мэгги, – я рада буду подружиться с Мампсом.

– Мампс! Ложись здесь! – сказал Боб, указывая ему на место у ног Мэгги. – И чтобы ты не смел мне двинуться, покуда тебе не прикажут.

Мампс тотчас же улегся подле Мэгги и не выразил беспокойства, даже когда его хозяин покинул комнату.

Через несколько дней весть о возвращении Мэгги облетела Сент-Огг. Очевидно, тайное бегство ее не имело своей целью брак с мистером Стивеном Гестом: так или иначе, он не женился на ней, что, в сущности, сводилось к одному и тому же, коль скоро речь шла о ее виновности. Как правило, мы судим о поступках других людей по конечным результатам – да и возможно ли иначе? – ведь нам неизвестен путь, который приводит к ним. Вернись мисс Талливер после нескольких месяцев изысканного свадебного путешествия уже в качестве миссис Стивен Гест вместе со своим trousseau[103] – пускай оно и было сделано после брака – и со всеми преимуществами, которыми обладает даже самая неугодная жена единственного сына, – общественное мнение Сент-Огга, знающее, как и всюду, что` надлежит думать по тому или другому поводу, судило бы ее в строгом соответствии с этими результатами. Общественное мнение в таких случаях всегда женского рода; это не свет, а Жены света; они сказали бы, что два молодых существа – причем джентльмен происходит, несомненно, из лучшей семьи Сент-Огга, – оказавшись в ложном положении, вынуждены были избрать линию поведения, которая, мягко выражаясь, была крайне неблагоразумной и причинила немало огорчений и разочарований, в особенности же мисс Дин – этому милому юному созданию. Мистер Стивен Гест, разумеется, вел себя далеко не похвально, но ведь в его годы джентльмены склонны увлекаться до ослепления; и как бы дурно ни было со стороны миссис Стивен Гест принимать знаки внимания от жениха своей кузины (право же, ходили совершенно определенные слухи о помолвке ее с молодым Уэйкемом – сам старый Уэйкем упоминал об этом, однако она так молода – и Филип Уэйкем горбат, знаете ли, – а молодой Гест так обворожителен и, говорят, он буквально ее боготворит (что, конечно, долго не продлится!), и он увез ее в лодке против ее воли – что же ей оставалось делать? Не могла же она после этого возвратиться: все отвернулись бы от нее; и как ей к лицу этот палевый атлас! Кажется, складки спереди нынче в моде – у нее несколько платьев с такими складками, – говорят, он ничего не жалеет для нее. Бедняжка мисс Дин! Она так несчастна; но ведь официальной помолвки не было, и, надо надеяться, морской воздух подействует на нее благотворно. Что ж, в конце концов, если чувства молодого Геста к ней были таковы, для нее же и лучше, что брак расстроился. Какая блестящая партия для мисс Талливер и как это романтично! Да, кстати, молодой Гест выставляет свою кандидатуру на следующих парламентских выборах. Поистине, наш век – век коммерции! Молодой Уэйкем совсем лишился рассудка, – впрочем, он всегда был со странностями; но он опять уехал за границу, чтобы окончательно устранить себя, – это лучший выход для молодого человека с подобным физическим недостатком. Мисс Юнит заявила во всеуслышание, что ноги ее не будет у мистера и миссис Стивен Гест. Какие глупости! Зачем делать вид, что ты лучше всех остальных? Общество не могло бы существовать, если бы все стали подобным образом доискиваться подоплеки личной жизни каждого, – и христианство учит нас не осуждать ближних, – скорее всего, мисс Юнит просто не были завезены визитные карточки.