– Вовсе нет, мисс Умница, – возразил Том. – Когда знаешь все с самого начала, это еще труднее; тогда ты должен сказать наизусть определение номер три и аксиому номер пять… Ну, не мешай теперь, мне надо все это выучить. Вот латинская грамматика. Попробуй-ка здесь разобраться.

Латинская грамматика совершенно утешила Мэгги после ее унизительного провала в геометрии; она наслаждалась новыми словами и очень скоро нашла в конце книги подстрочный перевод на английский язык, при помощи которого, не прилагая больших усилий, могла показать свою осведомленность в латыни. Потом она решила совсем пропустить правила синтаксиса – так интересны оказались примеры. Эти таинственные фразы, вырванные из неизвестного контекста, как рога удивительных животных или листья неведомых растений, привезенные из дальних стран, давали безграничный простор ее фантазии и привлекали ее тем более, что были написаны своим, особенным языком, а в то же время она могла научиться их понимать. Она и правда была очень занимательной, эта латинская грамматика, недоступная, по словам Тома, ни одной девочке, и Мэгги очень гордилась, что испытывает к ней интерес. Больше всего ей нравились самые отрывочные примеры. «Mors omnibus est communis»[35] показалось бы ей скучным, не будь это написано по-латыни, но счастливый джентльмен, которого все поздравляли, потому что его сын «обладает таким прекрасным характером», предоставил ей приятную возможность строить разные догадки, и она совершенно погрузилась в «густую рощу, куда не мог проникнуть луч звезды», как вдруг Том окликнул ее:

– Ну-ка, Мэгги, дай мне грамматику.

– Ах, Том, это такая славная книжечка! – воскликнула Мэгги, вскакивая с кресла, чтобы передать ему учебник. – Куда интереснее, чем словарь. Я бы скоро выучила латынь. Мне она вовсе не кажется трудной.

– А, я знаю, что ты делала, – сказал Том. – Ты читала английский перевод. Это всякий осел может.

И, схватив книгу, он открыл ее с решительным и деловым видом, словно хотел показать, что с уроком, который ему, Тому, надо учить, всякий осел вряд ли справится.

Мэгги, задетая за живое, подошла к книжным шкафам и стала развлекаться, разгадывая, что означают надписи на корешках книг.

Вскоре Том позвал ее:

– Мэгзи, иди сюда, послушай, как я буду говорить. Стань в том конце стола: мистер Стеллинг всегда сидит там, когда я ему отвечаю.

Мэгги повиновалась и взяла раскрытую книгу.

– С какого места ты будешь говорить, Том?

– С «Appellativa arborum»[36]; я повторю с самого начала все, что я учил на этой неделе.

Том благополучно справился с тремя строчками, и Мэгги чуть не забыла о своих суфлерских обязанностях, задумавшись о том, что бы могло означать слово mas[37], которое уже дважды попадалось в тексте, но тут Том накрепко застрял на Sunt etiam volucrum[38].

– Не говори мне, Мэгги… Sunt etiam volucrum… Sunt etiam volucrum… ut ostrea, cetus…[39]

– Нет, – сказала Мэгги, готовая подсказать ему, и затрясла головой.

– Sunt etiam volucrum… – очень медленно произнес Том, словно ожидая, что следующие слова скорее возникнут у него в памяти, если он недвусмысленно намекнет им, что их ждут не дождутся.

– C, e, u… – сказала Мэгги, потеряв терпение.

– О, я знаю, придержи язык, – прервал ее Том. – Ceu passer, hirundo… Ferarum… ferarum[40]. – Том взял карандаш и с силой поставил несколько точек на обложке книги. – Ferarum…

– Ой, Том, ну и копуша же ты! Ut…

– Ut, ostrea…

– Да нет, – прервала Мэгги, – ut, tigris…

– Да, да, вспомнил, – сказал Том, – надо было: tigris, vulpes, слушай теперь: ut tigris, vulpes; et piscium[41].

Запинаясь и по нескольку раз повторяя одно и то же слово, Том перевалил через следующие несколько строчек.

– Ну вот, – сказал он, – а теперь идет то, что задано на завтра. Дай-ка мне книгу.

Несколько минут он бормотал что-то под нос, помогая себе ударами кулака по столу, затем вернул ей книгу.

– Mascula nomina in a[42]… – начал он.

– Нет, Том, – прервала Мэгги, – этого здесь нет. Тут: Nomen non creskens genittivo[43].

– Creskens genittivo! – воскликнул Том с презрительным смехом; Том учил этот кусок к предыдущему уроку, а мальчику вовсе не нужно до тонкости разбираться в латыни, чтобы уловить ошибку в произношении. – Creskens genittivo! Ну и дурища ты, Мэгги!

– И нечего смеяться, Том, ты сам ничего не запомнил. Пишется же это так. Откуда мне знать?

– Говорил я тебе, что девчонки не могут заниматься латынью. Правильно будет: Nomen non crescens genitivo.

– Ну и прекрасно, – сказала Мэгги, надувшись. – Я могу не хуже тебя произнести это. И ты забываешь про остановки. После точки с запятой ты должен задерживаться в два раза дольше, чем после запятой, а ты останавливаешься там, где вовсе нет никакой остановки.

– А, ладно, не трещи под ухом. Не мешай мне учить уроки.

Вскоре их позвали в гостиную, и они провели там весь остаток вечера. Мэгги так разошлась, ободренная вниманием мистера Стеллинга – ведь он, конечно же, восхищается тем, какая она умная! – что Том был изумлен и даже несколько напуган ее смелостью. Утихомирил ее только намек мистера Стеллинга на маленькую девочку, убежавшую, как он слышал, к цыганам.

– Какая это, должно быть, забавная девочка, – заметила миссис Стеллинг в шутку, но шутки на ее счет вовсе не были Мэгги по вкусу. В душу ее закралось опасение, что, пожалуй, мистер Стеллинг не такого уж высокого мнения о ней, и она отправилась спать, несколько упав духом. А миссис Стеллинг, она это чувствует, считает, наверно, ее волосы очень некрасивыми, раз они нисколько не вьются.

Эти две недели в Кинг-Лортоне были счастливым временем для Мэгги. Ей позволяли оставаться в кабинете во время занятий, и она зачитывалась примерами из латинской грамматики. Астроном, который ненавидел всех женщин, вызвал в ней множество недоумений, и она даже как-то спросила у мистера Стеллинга, все ли астрономы ненавидят женщин или только этот один. Но, тут же предвосхищая его ответ, добавила:

– Я думаю, все астрономы; потому что, вы знаете, они живут в высоких башнях, и, если женщины будут приходить к ним болтать, они помешают астрономам смотреть на звезды.

Мистеру Стеллингу очень нравилась ее болтовня, и они были с Мэгги в самых лучших отношениях. Она сказала Тому, что тоже хотела бы жить у мистера Стеллинга и учить те же уроки. Она уверена, что теперь справилась бы с Евклидом, она снова пробовала читать его и узнала значение букв A, B и C: это названия линий.

– Спорим, что нет, – сказал Том, – хочешь, спрошу у мистера Стеллинга?

– А я не боюсь, – ответила эта самонадеянная девица. – Я и сама могу спросить.

– Мистер Стеллинг, – обратилась она к нему в тот же вечер, когда все собрались в гостиной, – разве я не могла бы выучить Евклида и все уроки Тома, если бы вы занимались со мной вместо него?

– Нет, не могла бы, – с возмущением сказал Том. – Девчонки не могут понять Евклида – правда, сэр?

– Они могут нахвататься всего понемножку, я бы так сказал, – ответил мистер Стеллинг. – У них иногда неплохие способности, но знания их неглубоки, они ничего не могут постичь до конца. Они смышленые, но поверхностные.

Том, в восторге от его приговора, праздновал свой триумф, подавая головой сигналы из-за кресла мистера Стеллинга. Что касается Мэгги, то она никогда еще не была так уязвлена. Всю свою коротенькую жизнь она гордилась тем, что ее называют смышленой, а теперь оказалось, что это клеймо неполноценности. Лучше быть тугодумом вроде Тома.