Я замолчала. Он смотрел на меня, и я видела, как его лицо меняется. Нежность, боль, что-то еще, чему я не могла дать имя.

— Ты не такая, — сказал он тихо. — Ты не можешь быть такой. Потому что ты здесь. Потому что ты говоришь со мной. Потому что ты боишься — это значит, ты чувствуешь. А если ты чувствуешь, значит, внутри есть что-то. Много. Больше, чем ты думаешь.

Я опустила глаза. Вино в бокале переливалось в свете гирлянды, город внизу мерцал, как звездное небо, перевернутое вверх дном.

— Ты слишком хороший ко мне, — сказала я. — Я не заслуживаю.

— Не говори так, — его голос стал тверже. — Никогда так не говори.

— Почему?

— Потому что ты заслуживаешь всего. Ты заслуживаешь, чтобы тебя видели. Чтобы тебя слышали. Чтобы тебя любили. По-настоящему. А не как вещь, которую можно поставить на полку и забыть.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня в упор, и в его взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не нежность, не терпение, не спокойствие. Что-то острое, горячее, давно сдерживаемое.

— Ты злишься? — спросила я.

— Я зол на него, — сказал он. — На Игоря. За то, что он сделал с тобой. За то, что он заставил тебя думать, что ты ничего не стоишь. За то, что ты после него боишься быть счастливой.

— Я не боюсь быть счастливой, — сказала я, но голос дрогнул.

— Боишься. Я вижу. Ты смотришь на меня и ждешь, что я сделаю больно. Ты ждешь подвоха. Ты не веришь, что можно просто так — любить, без условий, без требований.

— Потому что так не бывает, — сказала я. — Любовь с условиями — это не любовь. А любовь без условий — это сказка. Я не верю в сказки.

— А я верю, — сказал он. — Потому что я живу в ней семь лет.

Я замерла. Семь лет. Он сказал — семь лет. Семь лет назад я уронила соус на его белый пиджак на том ужине, где мы встретились впервые. Семь лет назад он смотрел на меня и думал: «Это она». Семь лет он жил с этим чувством. Молчал, терпел, ждал. И не переставал верить.

— Это не игра, — сказала я тихо. — Скажи мне, что это не игра.

— Что?

— Ты. Мы. Все это. Ты просто хочешь доказать, что лучше него? Это игра? Ты хочешь победить? Забрать то, что принадлежало ему? Показать, что ты достойнее?

Я знала, что говорю глупости. Я знала, что он не такой. Но страх был сильнее разума. Он копился во мне весь вечер, всю неделю, весь месяц, с того самого дня, когда я увидела его на пороге мастерской. Страх, что это очередной обман. Что я снова поверю, откроюсь, а потом будет больно. Что он — не тот, за кого себя выдает. Что я — не та, кто может быть счастлива.

Алексей смотрел на меня. Его лицо изменилось — я видела, как уходит нежность, как появляется что-то новое. Боль? Разочарование? Нет. Злость. Настоящая, давно сдерживаемая злость, которая прорывалась сквозь его обычное спокойствие.

— Игорь был идиотом, — сказал он. Голос был низким, напряженным, как струна перед разрывом. — Он не понимал, кого потерял. Он не понимал, что сломал. Он не заслуживал тебя ни одного дня. Ни одной минуты. Ни одной секунды.

Он встал. Я смотрела на него снизу вверх, и впервые за все время я видела его не тихим, не спокойным, не терпеливым. Я видела его настоящего. Того, кто носил в себе любовь семь лет. Того, кто искал меня год. Того, кто молчал, когда надо было говорить, и теперь не мог больше молчать.

— Но я люблю тебя не потому, что он был идиотом, — сказал он. — Я люблю тебя не потому, что он тебя не заслужил. Я люблю тебя не потому, что хочу быть лучше него. Я люблю тебя с того дня, как ты уронила соус на мой белый пиджак на том ужине. Семь лет назад. Ты извинялась, а я не мог говорить, потому что смотрел на твои глаза и понимал: всё. Я пропал. Я пропал навсегда.

Он подошел к краю крыши, оперся руками на перила. Я видела, как дрожат его плечи.

— Я молчал, потому что ты была его женой, — сказал он, не оборачиваясь. — Я смотрел, как вы вместе, как ты улыбаешься ему, как ты держишь его за руку. Я смотрел на это и думал: если она счастлива, я не имею права вмешиваться. Даже если это убивает меня. Даже если каждую ночь я не могу спать, потому что думаю о тебе. Даже если я ненавижу себя за то, что не могу перестать любить жену своего брата.

Он повернулся. В свете гирлянд я видела его лицо — бледное, напряженное, с горящими глазами.

— А потом ты ушла, — сказал он. — Ты исчезла, и я понял, что все эти годы я был трусом. Я молчал, когда надо было кричать. Я смотрел, когда надо было действовать. Я позволил ему сломать тебя, потому что боялся сказать правду. Потому что думал, что так будет правильно. Потому что думал, что мои чувства не имеют значения.

Он подошел ближе. Я не двигалась. Я смотрела на него, и впервые за все время я не чувствовала страха. Только что-то огромное, что поднималось во мне, как волна, как ветер, как весна, которая наконец прорвала лед.

— Я искал тебя год, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. Я проверял базы данных, звонил в больницы, спрашивал у твоих подруг, у знакомых, у случайных людей. Я думал, что схожу с ума. Я думал, что если не найду тебя, то перестану существовать. Не умру — просто перестану быть. Потому что без тебя я — не я.

Он остановился в шаге от меня. Я чувствовала его дыхание, слышала, как бьется его сердце — или это мое билось так громко?

— А теперь я здесь, — сказал он. — Я нашел тебя. Я сказал тебе правду. И я не буду молчать больше. Я не буду смотреть, как ты отдаляешься, как закрываешься, как боишься. Я не буду ждать, пока ты решишь, что я достоин. Я не буду играть в игры. Я не хочу быть лучше него. Я хочу быть собой. Тем, кто любит тебя. Тем, кто не может дышать без тебя. Тем, кто готов ждать сколько угодно, но не будет молчать.

Он замолчал. Мы стояли друг напротив друга, разделенные одним шагом, и я чувствовала, как этот шаг становится меньше, тоньше, прозрачнее. Как будто между нами не было ничего, кроме воздуха, который вибрировал от напряжения.

— Роза, — сказал он. — Скажи мне что-нибудь. Скажи, чтобы я ушел. Скажи, что я не нужен. Скажи, что я ошибся. Я уйду. Я больше никогда не приду. Я оставлю тебя в покое. Но если ты не скажешь — я останусь. Я останусь и буду любить тебя. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду.

Я смотрела на него. На его глаза, которые горели в темноте. На его губы, которые произносили слова, которые я так долго боялась услышать. На его руки, сжатые в кулаки, готовые либо отпустить, либо сжать навсегда.

И я поняла. Я поняла, что боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь, что не смогу ответить. Боюсь, что сломаюсь. Боюсь, что он увидит меня настоящую — не ту, которую он ждал семь лет, а ту, которая боится, сомневается, не верит. Боюсь, что он разочаруется.

Но он смотрел на меня, и в его глазах не было разочарования. Только любовь. Та самая, которую он носил в себе семь лет. Неизменная, бесконечная, невозможная.

— Не уходи, — сказала я. Голос был чужим, хриплым, но я слышала в нем то, что не слышала давно. Правду. — Не уходи. Пожалуйста.

Он шагнул. Тот самый шаг, который разделял нас. Я не отступила.

— Ты не ошибся, — сказала я. — Ты не ошибся во мне. Я просто… я просто не знаю, как это. Я забыла, как это — верить. Как это — не бояться. Как это — просто… быть.

— Я научу тебя, — сказал он. — Если ты позволишь.

— Позволю, — сказала я. — Я хочу.

Он протянул руку. Не спеша, осторожно, как будто боялся спугнуть. Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — теплые, сильные, надежные.

— Можно? — спросил он.

— Что?

— Поцеловать тебя.

Я не ответила. Я поднялась на цыпочки и сама коснулась его губ.

Поцелуй был не таким, как я ожидала. Я ожидала страсти, напора, чего-то, что напомнило бы мне об Игоре — о том, как он целовал меня, требовательно, собственнически, как будто ставил метку. Но Алексей целовал иначе. Медленно, бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением. Его губы были мягкими, теплыми, и в этом поцелуе не было требования — только вопрос. Только «можно?», «хорошо ли тебе?», «не больно ли?».