— Не говорите так, — сказал я. — Вы не знаете, какой я. Вы только начинаете узнавать.

— И что я узнаю?

— Что я тоже боюсь. Что я тоже ошибался. Что я тоже не знаю, как правильно. Что я искал вас год не потому, что я герой, а потому, что не мог дышать. Без вас. Без надежды, что вы где-то есть, что вы живы, что вы счастливы. Я не мог дышать, Роза.

Она замерла. Я не заметил, как перешел на «ты». Но она не поправила меня. Она смотрела на меня, и в ее глазах было что-то, чего я не видел никогда. Не страх, не настороженность, не боль. Что-то другое. Что-то, на что я не смел надеяться.

— Ты не мог дышать? — повторила она тихо.

— Не мог. Каждый день. Каждую ночь. Я просыпался и думал: где она? Что с ней? Жива ли? И только когда нашел тебя, когда увидел, что ты здесь, что ты работаешь, что ты улыбаешься Кате, что ты покупаешь хлеб в пекарне и кофе в автомате — только тогда я смог выдохнуть.

Она молчала. Слезы текли по ее щекам, и она не вытирала их.

— Это слишком, — сказала она. — Слишком много. Я не знаю, что с этим делать.

— Ничего не делай, — сказал я. — Просто… знай. Что я здесь. Что я не уйду. Что я буду ждать, сколько нужно. Что ты не одна. Ты никогда не была одна.

Она встала. Я подумал, что она уходит, что я сказал слишком много, что она испугалась. Но она подошла ко мне, остановилась в шаге, посмотрела в глаза.

— Можно я… — Она запнулась. — Можно я возьму тебя за руку? Просто… я хочу понять, реально ли это.

Я протянул руку. Она взяла ее. Ее пальцы были холодными, но не дрожали. Мои — горячими и, наверное, дрожали. Она сжала мою ладонь, провела большим пальцем по костяшкам, по шраму, который остался после того, как я разбил стекло в мастерской, когда чертил проект дома, который никогда не построю. Дом для нее.

— Реально, — сказала она.

— Что?

— Ты. Ты реальный. — Она подняла глаза. — Я боялась, что ты — плод моего воображения. Что я придумала тебя, потому что мне нужно было на что-то надеяться. Но ты реальный.

— Я реальный, — сказал я. — И я здесь.

Мы стояли так, держась за руки, и я чувствовал, как мир вокруг нас становится другим. Не новым — старым, но починенным. Как будто трещины, которые я видел все эти годы, начинали затягиваться. Не мной — нами.

— Ты правда придешь завтра? — спросила она.

— Правда.

— И послезавтра?

— И послезавтра. И через неделю. И через месяц. Столько, сколько ты захочешь меня видеть.

— А если я захочу, чтобы ты был всегда?

Я посмотрел на нее. На ее лицо, все еще влажное от слез, на ее губы, которые она покусывала, когда волновалась, на ее глаза, в которых страх боролся с надеждой.

— Тогда я буду всегда, — сказал я.

Она улыбнулась. Не той робкой, неуверенной улыбкой, которую я видел вчера, а настоящей. Светлой, открытой, немного удивленной, как будто она сама не ожидала, что способна на такое.

— Ты опасный человек, Алексей, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты говоришь то, что я хочу услышать. А я боюсь того, что хочу услышать.

— Я говорю только правду.

— Знаю. Это самое страшное.

Она отпустила мою руку, но не отошла. Стояла рядом, и я чувствовал тепло ее плеча, запах ее волос — цветы и море.

— Ты останешься на обед? — спросила она. — Я могу сделать сэндвичи. Или сходить в пекарню за свежим хлебом.

— Я останусь, — сказал я. — Если ты не против.

— Я не против. — Она посмотрела на меня. — Я за. За то, чтобы узнать тебя. Настоящего.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время — легко, без напряжения, без страха, что будет дальше. Потому что сейчас, в эту минуту, она была рядом. Она держала меня за руку. Она сказала «останься».

Этого было достаточно. Более чем.

Мы провели вместе весь день. Она закрыла мастерскую пораньше, мы купили хлеба в пекарне, сыра в магазине на углу, сели на скамейку у моря и ели сэндвичи, глядя на серую воду и крикливых чаек.

Она рассказывала о своей работе — о цветах, которые любит (мимоза, полевые, все, что пахнет весной), и о тех, которые не переносит (розы, особенно красные). Я рассказывал о домах, которые построил, и о тех, которые только собираюсь построить. Она спросила, есть ли у меня мечта. Я сказал: «Построить дом для человека, который будет в нем счастлив». Она не спросила, для кого. Я не сказал.

Мы говорили о пустяках — о фильмах, о музыке, о том, как важно, чтобы в кофе была правильная пенка, и о том, почему чайки такие наглые. Мы смеялись. По-настоящему, без напряжения. Я смотрел на нее, и мне казалось, что я вижу ее впервые. Не ту Розу, которая была женой моего брата, не ту, которая сидела на балконе с бокалом вина, не ту, которая исчезла на год. А новую. Ту, которая смеется над моими шутками, которая макает хлеб в оливковое масло и кормит чаек, хотя я говорю, что это вредно. Ту, которая смотрит на меня и не боится.

К вечеру мы вернулись к мастерской. Я проводил ее до двери.

— Завтра? — спросил я.

— Завтра, — сказала она. — Я подумаю над твоим проектом. Перепланировки.

— Это не проект. Это предлог, чтобы тебя видеть.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Но идея все равно хорошая.

— Тогда завтра я принесу正式的 планы. Настоящие. С размерами и расчетами.

— Ты всегда такой серьезный?

— Когда дело касается работы — да. Когда дело касается тебя… я не знаю, какой я. Я учусь.

Она смотрела на меня. В свете фонаря ее лицо было мягким, почти нереальным.

— Я тоже учусь, — сказала она. — Учись быть собой. Я буду ждать.

— Ты будешь ждать?

— Я сказала «приходи завтра», — напомнила она. — Это значит, я жду.

Она вошла в мастерскую, обернулась у порога.

— Спокойной ночи, Алексей.

— Спокойной ночи, Роза.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул. Я остался стоять на улице, глядя на свет в окнах, на ее силуэт, который двигался внутри. Она не смотрела на меня — она, наверное, убирала, выключала свет, готовилась к уходу. Но я стоял и смотрел, не в силах уйти.

Я нашел ее. Я сказал ей правду. Она не прогнала меня. Она сказала «жди».

Я ждал три года. Я искал ее год. Я могу подождать еще один день.

Я пошел к набережной. Море было черным, звезды — яркими, ветер — холодным. Но внутри меня было тепло. Тепло, которого не было так долго.

Я шел и улыбался. Потому что завтра я увижу ее снова. Потому что она сказала «жди». Потому что я наконец мог дышать.

Он сказал, что приедет за мной в семь.

Я переоделась шесть раз. Сначала надела платье — то самое, цвета мяты, которое напоминало о первой встрече. Потом сняла — слишком похоже на попытку вернуть прошлое. Потом надела джинсы и свитер — слишком буднично. Потом черные брюки и шелковую блузку — слишком официально. В конце концов я осталась в джинсах и тонком кашемировом свитере, который Катя подарила мне на прошлое восьмое марта. Свитер был мягким, нежно-розовым, почти телесного оттенка. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Не потому, что выглядела по-другому, а потому, что в моих глазах было что-то, чего я не видела уже очень давно. Ожидание.

Я не хотела ждать. Я не хотела надеяться. Я не хотела смотреть на часы каждые пять минут и думать, не опоздает ли он, не передумал ли, не случилось ли чего. Но я смотрела. И ждала. И надеялась.

Ровно в семь раздался звонок в домофон. Я взяла куртку, сумочку, ключи. Посмотрела на себя в последний раз. Серые глаза, бледное лицо, розовый свитер. Я выглядела как человек, который собирается на свидание. Я собиралась на ужин. К Алексею. На крышу.

Он ждал у подъезда. В темно-синем пальто, с непокрытой головой, и ветер ерошил его светлые волосы. Увидев меня, он улыбнулся — той тихой, спокойной улыбкой, которая становилась его лицом, когда он смотрел на меня.

— Ты прекрасна, — сказал он. Без смущения, без попытки сделать комплимент. Просто констатация факта.

— Ты тоже ничего, — ответила я, и он рассмеялся.