Это почерк Игоря.

Но это не может быть почерк Игоря.

Потому что Игорь пишет иначе. Я знаю, я только что себе это сказала, я только что перечислила все, что связывало меня с его почерком. Но я ошибаюсь. Или не ошибаюсь? Я смотрю на это «Н» — наклон вправо, завиток. Игорь пишет «Н» с наклоном влево. Игорь пишет «Н» без завитка, просто две палочки и перекладина. Я помню. Я сотни раз смотрела, как он пишет. Я помню, как он заполнял анкету в ЗАГСе, и я смотрела на его руки — красивые, сильные руки, и думала: «Это мои руки, этот человек — мой, и я буду смотреть на эти руки каждый день».

Он заполнял анкету. Он писал: «Игорь Алексеевич Ковалев». И я смотрела. Я запомнила каждую букву.

Это не его почерк.

Но я знаю этот почерк. Я где-то его видела. Не так часто, как почерк Игоря, но достаточно, чтобы он отпечатался в моей памяти. Где? В какой-то открытке? В какой-то записке?

Я стою в подъезде, в тапках, с мимозой в одной руке и открыткой в другой, и пытаюсь выудить из памяти то, что она упорно прячет.

«Нашелся».

Кто нашелся? Что нашлось? Я не теряла ничего. Я потеряла все, но я ничего не теряла. Я сама ушла, сама исчезла, сама не оставила адреса. Меня не искали. Меня никто не искал. Я проверила. Первые три месяца я каждую ночь смотрела на телефон, ждала, что он позвонит, напишет, приедет. Ничего. Тишина. Он не искал меня. Он нашел ту девушку, и они, наверное, полетели на Мальдивы уже вместе.

Почему сейчас? Почему здесь?

Я поднимаюсь в квартиру. Ноги несут меня на автомате — ступенька, ступенька, ступенька. Третий этаж. Дверь с облупившейся краской. Ключ, который никак не хочет поворачиваться в замке. Я захожу внутрь, и первое, что я делаю — иду к окну.

На улице еще темно, но уже начинает светать. Серое небо над крышами пятиэтажек. Воробьи на проводах. Где-то вдалеке лает собака. Обычный город, обычное утро, обычное восьмое марта.

Я ставлю букет на подоконник. Мимоза смотрится чужеродно на фоне этого серого утра — яркое, желтое, пушистое пятно. Она пришла из другого мира, из мира, где есть праздники, подарки, любовь, надежда.

Я не хочу надежды.

Я беру телефон. Надо позвонить Кате. Катя — моя подруга, мой якорь, мой детектор реальности. Если я звоню Кате и рассказываю ей, что случилось, а она говорит, что это странно, значит, это действительно странно. А если она говорит, что я параноик, значит, я параноик.

Катя не берет трубку. Она спит. У нее выходной, она, наверное, вчера допоздна смотрела какой-нибудь сериал и сейчас спит без задних ног. Я сбрасываю звонок.

Остаюсь одна с мимозой и открыткой.

Я беру открытку и снова смотрю на слово. «Нашелся». Что это значит? Это угроза? Это напоминание? Это извинение?

Это не похоже на Игоря. Игорь не стал бы писать одно слово. Игорь написал бы: «Роза, я люблю тебя, прости меня, давай попробуем сначала». Или что-то в этом роде. Он не умел быть кратким. Он не умел быть загадочным. Он был простым, понятным, предсказуемым. Именно поэтому его измена стала для меня такой катастрофой — я не предсказала. Я думала, что знаю его насквозь, а оказалось, что не знаю ничего.

Но этот почерк. Я его знаю. Где я его видела?

Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить. Что-то связанное с цветами. Нет, не с цветами. С чем-то другим. С каким-то моментом, когда я смотрела на чью-то руку, выводящую буквы. Это был не Игорь. Это был кто-то другой. Кто-то, кто писал медленно, аккуратно, с каким-то особым вниманием к каждой черточке. Кто-то, кто выводил «Н» с завитком, а «ё» с точками слева направо.

Алексей.

Имя приходит внезапно, без спроса, и я распахиваю глаза, потому что это имя — из той жизни. Из бывшей жизни. Из жизни, которую я заперла в коробку с надписью «Бывшая жизнь» и выбросила на антресоль своей памяти.

Алексей Ковалев. Младший брат Игоря.

Я видела его почерк один раз. Один единственный раз. Это было на семейном ужине, кажется, на Новый год. Мы сидели за большим столом в доме свекрови, и Алексей написал на салфетке какой-то адрес для своей мамы. Я смотрела, как он пишет, потому что мне всегда было интересно наблюдать за людьми в быту. Его рука двигалась медленно, уверенно, и он вывел это самое «Н» — с завитком. Я подумала тогда: «У Игоря почерк резкий, мужской, а у Алексея — аккуратный, почти каллиграфический». И забыла. Зачем мне было помнить почерк брата мужа?

Зачем он мне сейчас?

Я смотрю на открытку. Нет. Это не может быть Алексей. Алексей — это… Алексей — это человек, который был на заднем плане всей моей семейной жизни. Он всегда был рядом, но как будто за стеклом. Он приходил на семейные ужины, улыбался, шутил, но никогда не был в центре внимания. Он был тихим. Он был незаметным. Он был «младшим братом», и все.

Мы никогда не были близки. Мы вообще почти не общались. Я знала, что он старше меня на два года, что он архитектор, что он не женат, что он живет отдельно от родителей. Вот и все. Он был для меня просто частью декораций — таких же, как дом свекрови, как семейный ужин по воскресеньям, как традиция сажать тюльпаны в саду каждую весну.

Он не мог отправить мне цветы. Он не знает моего адреса. Он не знает, где я. Никто не знает. Я специально никому не сказала. Я уехала ночью, пока Игорь был у той девушки. Я собрала чемодан, оставила ключи на тумбочке, написала записку: «Я ухожу. Не ищи меня». И ушла. Я сменила номер телефона, удалила все соцсети, переехала в другой город. Я стала невидимкой.

Как он меня нашел?

Я снова смотрю на открытку. «Нашелся». Это не «я тебя нашел». Это «нашелся» — что-то нашлось. Что-то, что было потеряно. Но что?

Я ставлю чайник. Надо выпить чаю. Надо успокоиться. Надо перестать искать смысл там, где его, возможно, нет. Может быть, это просто розыгрыш. Может быть, это Катя решила меня разыграть. Она знает, что я не люблю сюрпризов, и специально придумала эту таинственную открытку, чтобы я с ума сошла от любопытства. Это похоже на Катю. Она обожает эти свои психологические игры.

Я набираю Катин номер снова. Длинные гудки. Потом короткие — она сбросила.

— Катя, это я, — пишу я в мессенджер. — Ты мне цветы прислала?

Ответ приходит через минуту: «Какие цветы? Я сплю. Не пиши. Убью».

Не Катя.

Я смотрю на мимозу. Она стоит на подоконнике, и первые лучи солнца, наконец пробившиеся сквозь тучи, падают на ее пушистые шарики, превращая их в маленькие солнца. Это красиво. Я не хочу, чтобы было красиво. Я хочу, чтобы было обычно. Обычное восьмое марта, обычный день, обычная жизнь без сюрпризов.

Я беру букет, чтобы выбросить его в мусорное ведро. Но не выбрасываю. Стою с ним в руке и чувствую запах. Мимоза пахнет детством. Моя бабушка каждое восьмое марта покупала мимозу. Не розы, не тюльпаны, а именно мимозу — маленькую веточку, которую ставила в хрустальную вазу на подоконник. Она говорила: «Мимоза — это цветок надежды. Она цветет, когда снег еще не сошел, и напоминает нам, что весна обязательно придет».

Бабушка умерла, когда я вышла замуж за Игоря. Она не увидела моей свадьбы. Я тогда плакала не только от потери, но и от того, что она не познакомится с моим мужем. А теперь я думаю: может, оно и к лучшему. Бабушка не увидела бы моего развода. Она не увидела бы, как я стою в чужой квартире в чужом городе с веточкой мимозы и не знаю, что с ней делать.

Я ставлю букет обратно на подоконник. Не могу выбросить. Не потому, что это от кого-то, а потому, что это мимоза. Потому что это бабушка. Потому что сегодня восьмое марта, и даже если весь мир рухнул, мимоза имеет право стоять на подоконнике.

Я иду в душ. Горячая вода — единственное, что меня сейчас может успокоить. Я стою под струями, смотрю на белую плитку, на мыльницу в виде утки, которую оставила хозяйка квартиры, и пытаюсь не думать.

Не думать об открытке.

Не думать о почерке.

Не думать об Алексее.

Не думать об Игоре.

Не думать о том, что мой адрес больше не мой секрет.

Но мысли лезут, как тараканы, которых я травлю каждый месяц, но они все равно возвращаются. Кто? Как? Зачем?