Я — тот, кто не ушел.

И я не уйду никогда.

Я не хотела выходить на прогулку.

Февральский ветер дул с моря, небо висело низкое и тяжелое, и единственным разумным решением было остаться дома, закутаться в плед, допить вчерашний чай и сделать вид, что мира не существует. Но Катя сказала, что если я еще один день просижу в четырех стенах, она выломает дверь и вытащит меня за волосы. Катя умеет убеждать. Вернее, она не умеет убеждать — она умеет ставить ультиматумы, от которых невозможно отказаться, потому что ты знаешь: она сделает, что сказала.

— Ты станешь пещерным человеком, — заявила она в трубку. — У тебя уже кожа белая, как у вампира. Выйди на свет, Роза. Свет — это хорошо. Свет — это витамин D, который тебе нужен, чтобы не впасть в зимнюю спячку.

— Я люблю зимнюю спячку.

— Нет, не любишь. Ты просто боишься выходить. Выходи. Я смену заканчиваю в три, встретимся на набережной, выпьем кофе.

— У меня есть кофе дома.

— Домашний кофе не считается. В три, Роза. Я приду и если тебя не будет, я… я расскажу тете Зине, что ты не поливаешь ее герань, когда она уезжает к дочери.

— Это шантаж.

— Это забота. До встречи.

Она отключилась. Я посмотрела на телефон, потом на окно, за которым ветер гонял по пустынной улице обрывки газет. В три, сказала Катя. Значит, в три я буду на набережной. Потому что Катя — единственный человек, ради которого я готова вылезать из своей норы.

Я оделась теплее: джинсы, толстый свитер, пуховик, который делал меня похожей на колобка, шапка, шарф, перчатки. В зеркале в прихожей отразилось существо без возраста и формы — просто комок одежды с глазами. Я усмехнулась. Раньше я любила наряжаться. Раньше я тратила часы перед зеркалом, выбирая, что надеть, чтобы понравиться Игорю. Теперь я трачу минуты, выбирая, что надеть, чтобы не замерзнуть. Это называется взросление. Или деградация. Я еще не решила.

Я вышла из дома в два часа, чтобы успеть пройтись по набережной до встречи с Катей. Море сегодня было неспокойным — серые волны с белыми гребешками накатывались на берег с каким-то злым упорством, будто пытались доказать, что зима еще не сдала своих позиций. Чайки сидели на сваях, нахохлившись, и не кричали — только смотрели на воду с тем выражением вечной неудовлетворенности, которое свойственно всем приморским птицам.

Я шла медленно, наслаждаясь тем, что никто меня не торопит. В этом городе у меня не было расписания, не было встреч, не было обязательств. Только работа, которая начиналась, когда я хотела, и заканчивалась, когда я уставала. Только Катя, которая появлялась, когда ей было нужно, и исчезала, когда мне хотелось побыть одной. Только море, которое было всегда — равнодушное, огромное, успокаивающее.

Я любила это море. Оно не требовало от меня ничего. Оно просто было. Как скамейки на набережной, как фонари, которые зажигались в сумерках, как запах соли и водорослей, который въелся в мою кожу за этот год.

Я села на скамейку, ту самую, на которой сидела каждую прогулку, и посмотрела на горизонт. Там, где небо встречалось с водой, было серое пятно — ни линии, ни границы, только бесконечность. Мне всегда казалось, что если смотреть на горизонт достаточно долго, можно увидеть то, что находится за ним. Не географически — душевно. Ту жизнь, которая осталась там, за горизонтом. Ту, из которой я сбежала.

Я не хотела туда возвращаться. Но иногда, когда ветер дул с определенной стороны, мне казалось, что я чувствую запах того города — бензина, асфальта, жареных семечек на вокзале, его одеколона. И тогда я закрывала глаза и ждала, пока ветер переменится.

— Роза! — голос Кати вырвал меня из размышлений. Она бежала по набережной, размахивая двумя стаканами кофе, и ее короткие волосы развевались на ветру. — Ты здесь! Я думала, не придешь.

— Я сказала, что приду.

— Ты много чего говоришь. — Она плюхнулась рядом, протянула мне стакан. — Держи. Капучино с корицей, как ты любишь.

— Спасибо.

Я взяла стакан, и тепло обожгло ладони даже через перчатки. Кофе пах корицей, молоком и чем-то еще — уютом, наверное. Тем самым уютом, которого в моей жизни стало так мало.

— Ну как ты? — спросила Катя, отхлебывая свой американо. — День рождения прошел? Нормально?

— Нормально. Ты же была.

— Я была, но ты после меня… как? Не загрустила?

— Немного.

— Из-за цветов?

Я промолчала. Катя посмотрела на меня с тем выражением, которое я называла «допрос с пристрастием».

— Роза, ты так и не выяснила, от кого они?

— Нет.

— И не пыталась?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу знать.

Катя вздохнула, откинулась на спинку скамейки.

— Знаешь, это странно. Даже для тебя. Тебе присылают дорогущие цветы в феврале, а ты говоришь «не хочу знать». Нормальные люди бы заинтересовались.

— Я ненормальная.

— Это я знаю. Но все равно. Ты хоть думала, от кого?

Я смотрела на море. Волны набегали и отступали. Чайки сидели на сваях. Где-то далеко гудел корабль.

— Думала, — сказала я наконец.

— И?

— Есть один вариант. Но он… неправильный.

— Неправильный в каком смысле?

Я не ответила. Катя не настаивала — она умела чувствовать, когда я готова говорить, а когда нет. Мы просто сидели, пили кофе и смотрели на море. Ветер стих, тучи разошлись, и на воду упал бледный февральский свет. Это было красиво. Почти весеннее. Я почти поверила, что все хорошо.

Потом Катя сказала:

— А ты знаешь, я видела вчера странного мужика у твоей мастерской.

Я повернулась к ней. Сердце сделало то, что не просили — ускорилось, сжалось, ухнуло вниз.

— Странного? В каком смысле?

— Ну, стоял напротив, смотрел на окна. Долго стоял. Я из кофейни вышла мусор вынести, а он стоит. Я подумала, может, клиент, но потом он ушел. Не заходил.

— Как он выглядел?

— Не разглядела. Темно было. Высокий, в темной куртке. Больше ничего.

Я сжала стакан с кофе так сильно, что крышка с треском провалилась внутрь.

— Роза? — Катя наклонилась, заглядывая мне в лицо. — Ты чего?

— Ничего. Просто… ничего.

— Ты побледнела. Ты знаешь, кто это?

— Нет. — Я встала, допила кофе одним глотком, обжигая горло. — Мне нужно в мастерскую.

— Сейчас? Мы же только пришли.

— Нужно. Кать, извини. Я перезвоню.

Я пошла быстрым шагом, почти бегом. Катя что-то кричала вслед, но я не слышала. В ушах шумело. Сердце колотилось где-то в горле. Высокий, в темной куртке. Стоял напротив мастерской. Смотрел на окна.

Я знала, кто это мог быть. Не хотела знать, но знала. Потому что вариантов было немного. Потому что тот, кто прислал мимозу на восьмое марта, не исчез. Потому что тот, кто прислал пионы на день рождения, не отступил. Он был здесь. Он смотрел на мою мастерскую. Он ждал.

Я свернула за угол, вышла на свою улицу. Мастерская была в конце квартала, между пекарней и магазином разливного пива. Я остановилась в нескольких метрах, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, но не от бега. От страха.

Все было как обычно. Пекарня работала, пахло хлебом. Магазин пива еще не открылся — для него было рано. Фонари горели тусклым желтым светом. И на пороге моей мастерской стоял букет.

Я замерла.

Он стоял прямо у двери, прислоненный к косяку. Маленький, почти игрушечный. Крафтовая бумага, бечевка. И желтые пушистые шарики.

Мимоза.

Снова мимоза.

Я подошла ближе, оглядываясь по сторонам. Улица была пуста. Только ветер гонял по асфальту бумажки, да из пекарни доносился приглушенный голос продавщицы, разговаривающей по телефону.

Я наклонилась и взяла букет. Пальцы дрожали, бумага шуршала. Я знала, что внутри будет открытка. Или что-то еще. Я знала, потому что в прошлый раз была только открытка, и я ответила «спасибо». Теперь, наверное, будет что-то большее.

Я зашла в мастерскую, заперла дверь изнутри и прислонилась к ней спиной. Темно. Пахнет сухими цветами и землей. Я не включала свет, не снимала куртку, не снимала перчатки. Я просто стояла, сжимая в руках букет, и пыталась унять дрожь.