Но бургомистр, похоже, ни о чем не подозревал. Резким, уверенно-начальственным жестом он снова подозвал к себе помощника и увлеченно принялся на него орать. «Видимо, помощник у него для этой цели и приготовлен», – весело подумал Джон. Аккуратно, не торопясь, Джон вложил «Вальтер» в ладонь правой руки и плотно обхватил рукоятку – она сидела словно влитая. Поддерживая левой рукой правую, он прицелился: совместил мушку и прицельную планку – они отчетливо были видны на фоне светлого костюма бургомистра.

Быстро, почти неуловимо, сливаясь в один, щелкнули два выстрела. Оба попали в цель. Бургомистр вздрогнул, потом попытался сделать шаг и неуклюже завалился на мостовую. Резкие трели полицейских свистков разрезали пропыленную улицу и прорвались внутрь безмолвных развалин. Джон, словно убегая от этих режущих, неприятных звуков, юркнул в лаз и через несколько мгновений, которые тянулись, словно загустевший зефир, оказался в подвале. Еще несколько шагов – и перед ним люк водопроводного коллектора. Джон потянул двумя руками крышку. Железная пластина не шевельнулась. «Дьявол», – выругался Джон про себя. В подвал начали проникать трели полицейских свистков. Раздался собачий лай. Джон еще раз взялся за пазы крышки коллектора и потянул изо всех сил – крышка поддалась…

Через несколько секунд он уже брел по колено в воде, направляясь к выходу на другую улицу.

Два офицера СС стояли навытяжку перед начальником отделения тайной политической полиции третьего рейха в Роттердаме. Штандартенфюрер Вернер Шульц распекал своих подчиненных. Эсэсовцы перед начальником выглядели словно провинившиеся в неположенном месте котята. Смотрели на штандартенфюрера преданно, демонстрируя полную готовность исправить неприятную для сторон ситуацию. И не повторять ее в дальнейшем.

– Мы завоевали Нидерланды за пять дней, – отчетливо выговаривая слова, Шульц одновременно нервно прохаживался по кабинету. Офицеры внимали начальнику. – Всего пять дней. И не успели мы справиться с этой карликовой страной, как столкнулись с покушениями на моего заместителя и бургомистра! Что вы можете мне ответить, господа?!

Виновато жалобные взгляды эсэсовцев не превратились в нордические. Шульц продолжил:

– У гестапо нет даже приблизительных данных о том, кто это мог совершить! Приказываю немедленно усилить работу по этим делам. Необходимо привлечь к расследованию наших помощников из числа местного населения.

Худощавый оберштурмфюрер преданно кивнул:

– У меня есть такие помощники, один из них – Джуст Виссер, он учился в специальной школе для одаренных детей.

На лице Шульца мелькнула ироническая улыбка:

– Надеюсь, что его одаренность поможет нам поймать преступников. Полагаю, что эти два покушения – дело рук коммунистов. Их партия запрещена, но, по моей информации, они перешли на нелегальное положение. Наверняка, эти покушения – их работа. Можете идти, господа. И если через два дня не будет результатов, я отдам вас под суд!

Эсэсовцы вышли из кабинета начальника гестапо. Через пару минут оберштурмфюрер Шмидт оказался в своем кабинете и неторопливо устроился за рабочим столом. Шмидт закурил и, выпуская одно за другим неуловимо быстро расплывающиеся по комнате колечки дыма, задумался. Взял ключи, подошел к стоящему в углу кабинета сейфу. Громко щелкнул замок, освобождая дверцу. Из сейфа Шмидт вытащил тонкую папку, на которой было написано от руки – ««Миролюбивый» Джуст». Шмидт снова вернулся за стол и взялся за телефонную трубку. Отдал несколько коротких распоряжений. Потом разложил на столе большую, подробную карту Роттердама. «Интересно, где же могут находиться явочные квартиры этих мерзавцев?» – подумал Шмидт. «Джуст вполне может в этом помочь., а может и не помочь. Важно его грамотно разговорить…».

В этот момент на пороге кабинета появился светловолосый юноша в сопровождении автоматчика. На лице Джуста застыл испуг. Шмидт поднялся из-за стола и сделал несколько шагов навстречу:

– Здравствуй, Джуст! Не пугайся. Доставить тебя под охраной заставила сложная обстановка в городе. Не бойся. Тебя мы рассматриваем исключительно как друга…

После завтрака в «Райском месте» Сегерс отправился в Роттердам. Эдвин Янсен подробно проинструктировал его перед заданием. Джону предстояло встретиться на явочной квартире с представителем другой подпольной группы Сопротивления и устно передать ему информацию о совместных действиях. Джон старательно заучил несколько рукописных строчек, которые Эдвин Янсен быстрым, торопливым почерком набросал на тетрадном листочке. Джон в течение получаса старательно учил послание наизусть. Потом Эдвин скомкал тетрадный лист и точным движением отправил его в печку. Тонкая бумага, едва прикоснувшись к углям, с фырканьем вспыхнула и в доли секунды превратилась в черный, быстро исчезающий в печке пепел…

Явочная квартира располагалась в северной части Роттердама, которая почти не пострадала от бомбежки. От Чарльза Джон узнал, что немецкие «Хейнкели» сбросили на город почти сто тонн бомб, превратили его любимый центр города в груду развалин, по которым раскаленной огненной метлой прошелся жесточайший пожар. Площадь в несколько квадратных километров оказалась полностью разрушена. Исчезли многие дома, в развалинах лежали старинные церкви и знаменитые городские ворота – все то, чем Роттердам и его жители так гордились до войны. Когда Джон, бросив винтовку и переживая по поводу убитого немецкого парашютиста и своих собственных ощущений, сидел в подвале собственного разбитого и сгоревшего дома, он еще не знал всех этих цифр статистики, но почти их чувствовал.

Сухие цифры – количество тонн сброшенных бомб – для него имели вполне конкретное, осязаемое представление: разбитые дома, разрушенные церкви, кучи щебня на бывших благополучных улицах Роттердама. Чарльз еще раз подтвердил, что в бомбардировке Роттердама не было никакого военного смысла – Нидерланды уже фактически капитулировали. Но немцы превратили город в тренировочный полигон для люфтваффе. И тренировку немецкие летчики отработали на славу…

Поднявшись на нужный этаж по пыльной лестнице, Джон нажал кнопку звонка нужной квартиры. Поднимаясь по ступенькам, он оставлял на них четкие отпечатки собственных ботинок. «С точки зрения конспирации, – подумал Сегерс, – это почти нарушение. Нужно будет в следующий раз что-нибудь придумать. Это же следы!». Джон еще раз позвонил. Дверь не открывалась. И Сегерс снова надавил кнопку звонка. Дребезжащий голос звонка слышался хорошо, и Сегерс аккуратно нажал рукой на деревянную поверхность двери. Она мягко подалась вперед и неожиданно открылась. Джон шагнул внутрь квартиры. В душе у юноши появилось ощущение, напоминающее что-то перед прыжком в холодный бассейн: неприятно колющая смесь страха и тревоги. Но Джон четко помнил все инструкции старшего Янсена. Тот сказал, что дверь может быть и не заперта, так что эта небольшая деталь не могла служить основанием для отмены встречи на конспиративной явке. Но ощущение опасности у Сегерса не ослабевало, а наоборот, усиливалось.

Джон услышал тихий шорох за спиной. Инстинктивно он хотел обернуться, но его почти опередил резкий окрик: «Хенде хох!».

Джон медленно, ругая себя, поднял руки…

Концентрационный лагерь находился на окраине города прямо под открытым небом. Не очень большой кусок территории, охваченный по периметру колючими шипами проволоки и стиснутый сторожевыми вышками с пулеметчиками, постепенно наполнялся людьми. Испуганные гражданские лица, в основном женщины. Среди находящихся в лагере людей Джон заметил и несколько детей. С отрешенными, словно выключенными от воздействия мыслей и эмоций лицами, они сидели прямо на земле или на оставшихся островках травы, которая из зеленой стала почти серой. В воздухе томилось июльское тепло 1940 года. Кто-то постелил на землю легкие куртки.

В дальнем конце лагеря Джон заметил большую группу людей – около двух десятков худощавых мужчин и несколько женщин. Они стояли возле огромной ямы. А прямо перед ними лежал на траве, прижавшись к прикладу, пулеметчик и тщательно прицеливался, наводя на людей ствол пулемета MG‐34. Джон, сердясь на себя за чрезмерную непонятливость, вдруг четко осознал, что сейчас произойдет. Он ожидал, что женщины начнут плакать, но люди у ямы молчали, прямо глядя на стоящих в отдалении эсэсовцев. Один из них гортанно прокричал: «Огонь!».