– Гут. Давай.

Юноша защелкнул портсигар. Неуловимым, незаметным движением, перед тем, как захлопнуть крышку, он нажал крошечную, почти незаметную кнопку.

Мейер взял портсигар в руки, повертел и небрежно бросил в свой портфель.

– Всего десять марок, господин офицер! – теперь юноша довольно улыбался. Он ждал, когда немец с ним расплатится. Но Мейер, усмехнувшись, оттолкнул парня. Тот, не ожидая подвоха, потерял равновесие и, пытаясь спасти забинтованную ногу, неуклюже и как-то обиженно плюхнулся на камни мостовой. Костыль, жалобно постукивая, отлетел в сторону.

На лице у юноши появилась жалобная гримаса, из глаз потекли слезы:

– За что, господин офицер?! Что я вам сделал?!!!

Мейер ощутил растущую волну раздражения: «Этот клоун еще пытается со мной спорить?». И резко, носком черного, до блеска начищенного сапога больно пнул калеку:

– Пошел вон, немытая свинья! Еще раз здесь увижу – пристрелю!

Парень заплакал. Он тихонько подвывал, но Мейер уже шел к своей машине. Потом, когда «Мерседес» ехал к его квартире, Мейер, сидя за рулем, старательно объезжал кучи мусора и щебня от разбитых зданий, думал: «Так с ними и нужно поступать. Это – не люди., а скоты».

Мейер припарковал машину и поднялся в квартиру. Переоделся в домашний халат, достал из шкафчика на кухне бутылку шнапса и, взяв из портфеля портсигар, принялся пристально изучать добычу. Тяжелое серебро приятно оттягивало ладонь, и Клаус нажал кнопку, которая открывает крышку…

Окна в квартире вылетели так, словно дом пронзила тяжелая авиабомба. Вслед за стеклами в проем окна вылетел изуродованный труп в обгоревших тряпках, которые секунду назад были приятным домашним халатом. Труп штурмбаннфюрера Клауса Мейера шлепнулся на тротуар возле кучи щебня из разбитого соседнего дома…

– Прошу к столу! – Моника радостно смотрела на мужчин, которые, услышав приглашение, не стали ждать дальнейших уговоров. Запеченная телятина, великолепный сыр, нежное масло, густая, почти напоминающая масло сметана, блюдо с «конвертами», которые содержали в себе целую гамму начинок, – все это заполняло белоснежную скатерть. Моника поставила на стол большую бутыль домашнего вина. Остин с улыбкой смотрел, как Эдвин Янсен сосредоточенно разливал по стаканам темно-вишневую жидкость. Когда у всех оказались полные стаканы, Эдвин встал:

– Друзья, предлагаю выпить за наши первые успехи! Немцы думают, что они завоевали Нидерланды, завоевали Францию! Да, завоевали, оккупировали! Но не покорили! Каждый честный гражданин поддерживает движение Сопротивления!

Они выпили по несколько глотков вкуснейшего домашнего вина. Джон отметил про себя, что вино очень хорошее. Моника весьма старалась. И, вспомнив Джуста, сказал:

– Но, видимо, не все голландцы – честные. Джуст, например…

Марсель, накладывая на тарелку запеченную телятину, отметил:

– Очень вкусное вино! А до Джуста мы тоже доберемся!

Чарльз сосредоточенно жевал «конверт» с сыром и зеленью и внимательно слушал, о чем говорят молодые люди. Потом аккуратно вставил собственную реплику:

– Борьба с оккупантами подразумевает и борьбу с их пособниками. Это не менее важное дело. Кстати, предлагаю выпить за успешное выполнение Джоном Сегерсом первого задания. У него все получилось прекрасно! Наверняка гестапо подумало, что мину подложили Мейеру прямо в квартиру. Никто и не заподозрил, по крайней мере пока, что к этому причастен плачущий юноша-калека!

Старший Янсен подлил в стаканы вина, все сосредоточенно выпили.

Чарльз отрезал небольшой кусочек «конверта» и аккуратно положил его в рот. Сосредоточенно прожевав, он сказал:

– Сейчас мы должны осуществить довольно громкую акцию. В Роттердам назначен бургомистром Ганс Майн. Человек крайне жестокий, но пытается казаться для жителей Роттердама добрым и приветливым!

– Странное поведение для немца, – фыркнул Джон. – Обычно они ведут себя по-другому, даже не скрывая, а, наоборот, старательно демонстрируя, что прятать подобное поведение они вовсе не намерены.

Чарльз усмехнулся:

– Но этот ведет себя вот так! Видимо, гитлеровцы хотят показать миру, что они – люди цивилизованные. Хотя я совершенно не представляю, как можно спрятать волчьи повадки и клыки под овечьей шкурой.

Марсель добавил:

– Любой здравомыслящий европеец никогда не поверит в овечью шкуру гитлеровцев! Я сознательно не говорю – немцев! Именно гитлеровцев! Поверив Гитлеру и его обещаниям, что весь остальной мир будет кормить Германию, эти немцы стали гитлеровцами, утратив в себе все то хорошее, что когда-то было в немцах. И осталось в тех немцах, которые сейчас сидят не в Берлине, а в тесных, вонючих бараках концентрационных лагерей!

– Но большинство, Марсель, – заметил старший Янсен, – все-таки поддерживают фюрера и его бредовые идеи о мировом господстве.

– Но пока у него все получается, – сказал Чарльз, – вермахт на танках катится по Европе, Покорены не только Нидерланды, но и Польша, Франция, Дания, Норвегия… И вермахт будет катиться до тех пор, пока кто-то его не остановит! «Министерство нечестной войны», – Чарльз улыбнулся, – в этом случае ведет вполне честную, справедливую войну!

Джон Сегерс внимательно следил за разговором, впитывая душой каждое слово.

Моника убрала со стола, и Эдвин Янсен разложил на скатерти карту Роттердама.

– Здесь Ганс Майн регулярно ходит, контролируя расчистку завалов в Роттердаме, – палец старшего Янсена с аккуратно подстриженным ногтем уткнулся в короткую линию на карте – небольшую улицу разрушенного города.

– И что мы можем сделать? – Джон вопросительно посмотрел на старшего Янсена.

– Мы можем организовать засаду прямо в развалинах, – четко проговорил Чарльз. – Развалины, кстати, помогут нам уйти от возможного преследования.

– А стрелять из чего будем? – спросил Марсель. – Из винтовки?

Чарльз задумчиво обвел всех взглядом.

– Винтовка в этом случае подходит мало. Я думаю, что ликвидацию следует готовить из пистолета – «Вальтера» или «Парабеллума». Но стрелять нужно максимально точно, чтобы потом без проблем уйти. Времени задерживаться в развалинах у нас точно не будет. Нужно уложить Майна быстро – максимум с двух выстрелов, иначе немцы быстро оцепят район, откуда велась стрельба, и вероятность попасть к ним в руки возрастет многократно.

Чарльз в деталях изложил план предстоящей операции. Пока участники обсуждали все возможные варианты развития событий, на домик Моники в «Райском месте» опустилось густое покрывало ночи…

Бургомистр Роттердама распекал подчиненных за нерадивое исполнение служебных обязанностей. Процедура проходила прямо на улице:

– Почему до сих пор не очищена проезжая часть?!! – орал Майн на своего помощника. – Я дал вам рабочих, к расчистке привлекли даже голландских военнопленных, а мое поручение до сих пор не выполнено! Почему?!! Как голландцы будут на нас смотреть, если мы – немцы – не можем навести порядок?

Джон занял удобную позицию на первом этаже разрушенного дома и внимательно наблюдал за перемещениями Майна. На коленях у Джона лежал «Вальтер» с полной обоймой, один патрон уже находился в патроннике. Сначала Джон хотел выбрать для атаки на немецкого чиновника второй этаж, но передумал. Со второго этажа и уйти сложнее, и нелегко сделать точный выстрел. Со слов Чарльза Джон знал, что прицелиться со второго этажа будет несколько сложнее, соответственно, снижалась вероятность поражения цели с первых двух выстрелов. А попасть в цель нужно в течение двух-трех секунд. Два, максимум – три выстрела! Путь отхода он подготовил заранее – узкий лаз сквозь обрушившиеся внутренние стены выводил к входу в подвал, где располагался люк водопроводного коллектора. По этой узкой бетонной трубе Джон планировал перебраться на другую улицу и уйти от неминуемой погони…

Бургомистр медленно шел прямо посередине улицы. Джон видел, как он, закончив распекать очередного чиновника, остановился и начал осматриваться по сторонам. «Неужели Майн что-то заподозрил?» – у Джона мелькнула резкая, тревожная мысль. Он постарался успокоиться.