© Березко В., 2026

© Издательский дом «Научная библиотека», 2026

Трещинки струились по стене большого старинного дома. Они бежали по ней, словно маленькие, но очень быстрые змейки, соревнуясь между собой в скорости и оборотистости. Змейки растаскивали еще недавно плотную стену на десятки, сотни, тысячи маленьких кусочков, которые все больше и больше отдалялись друг от друга.

И ширина трещинок на стене разрасталась. Из них появились тревожные облачка ядовито-удушливой пыли. И если смотреть на это зрелище со стороны, то складывалось вполне устойчивое впечатление, что дом, используя стены, начинает шумно дышать, словно легкие у человека. Вздохи становились все более шумными и глубокими – облако пыли заволокло всю стену удушливым белым покрывалом.

Змейки, мешавшие дому нормально дышать, наконец добежали до фундамента, и дом почти облегченно лопнул – первая стена, а за ней и остальные шумно, с огромным облаком пыли рухнули на фундамент и затаившуюся по соседству улочку старинного европейского города, объятую почти вселенским ужасом.

И стоило дому упасть, как в это же самое место попала еще одна бомба. Мощный взрыв взметнул в воздух причудливое месиво из разбитого кирпича, старой штукатурки и обломков мебели. Искусственный вихрь поднял помятую детскую коляску и закружил ее в воздухе. И через секунду обрушил все это вниз, словно похоронил мирную жизнь под обломками и толстым слоем пыли.

В подвале разрывы бомб почти не ощущались. Джон Сегерс воспринимал их так, будто кто-то неосязаемый – надевший шапку-невидимку великан – старательно и размеренно бил в большой барабан, находящийся где-то на улице. Глухие удары все-таки достигали сводов подвала, заставляя их немного дрожать, как будто от испуга. И своды подвала, так же как и стены дома, тяжело дышали, выдыхая в свое тесное пространство остатки почти вековой пыли.

Джон закашлялся. Он взял большую жестяную кружку и сделал несколько жадных глотков. Вода, в которую уже попала пыль, совсем не освежала. Джон с ненавистью огляделся вокруг. В подвале он находился всего один день, но уже ненавидел себя так, словно совершил что-то постыдное. Хотя его разум говорил обратное – нет ничего постыдного в том, чтобы проиграть сильному противнику…

Белые цветы парашютов распустились над Роттердамом почти в полном соответствии с законами природы – шла весна 1940 года. Но как только «цветы мая» (как окрестили их голландцы), соединялись с землей, мирные ассоциации быстро и необратимо исчезали. И вступали в свои права жесткие и безжалостные законы войны, которые по существу ими не были. Каким законом на земле и на небе можно оправдать убийство, возведенное в степень?

Джон поймал в прицел винтовки только что приземлившегося на землю парашютиста. Немец сначала упал, потом суетливо вскочил и принялся отстегивать лямки парашюта. Но, видимо, карабин заело, и он выхватил большой нож, висевший до этого на поясе. Джон видел, как немец поддел лезвием лямку и начал ее разрезать. В этот момент Джон выстрелил. Он хорошо видел, куда попала пуля – чуть левее парашютной лямки, почти в центр груди. Немец вздрогнул от сильного удара, повернул голову в направлении выстрела и, не успев увидеть Джона, рухнул на покрытую пылью мостовую.

Джон и жители Роттердама – его соседи – два дня обороняли свою улицу от немецких десантников. Но когда «майские цветы» отошли, так и не выполнив поставленную задачу, прилетели бомбардировщики. Гнусаво поющие «Хейнкели‐111» – одни, без сопровождения истребителей, методично, без всякой опаски накрывали бомбовым ковром старинные улочки родного для Джона города. Джон скрипел зубами от пыли и обжигающей нутро злости.

«Хейнкели» улетели, оставив смрадно чадящие и дымящие костры бомбовых ударов, пожары. И парашютисты снова пошли в атаку. Пули, выпущенные из автоматов, безжалостно и по-своему буднично выхватывали из линии обороны, организованной местными жителями и голландскими военными, все новых и новых жертв. Рядом с Джоном стрелял из винтовки капитан голландской армии. Но после автоматной очереди от немцев он глухо застонал, дернулся и затих. Джон остался один. И решил укрыться в подвале…

Сопротивление Голландии продлилось совсем недолго – пять коротких майских ночей, полных яростного сопротивления, и пять длинных майских дней. И страна капитулировала. Фактически уже после капитуляции, принятия немецкого ультиматума немцы целый день бомбили Роттердам – беззащитный, сдавшийся город. Шансов, что гордая маленькая армия Голландии остановит гигантский раскрученный маховик германской военной силы, не было ни одного. Их не было просто в принципе. Панцер-дивизии и люфтваффе просто раскатали маленькую Голландию, словно хорошая хозяйка тесто в тонкий блин на своей кухне. Так Голландия оказалась изжаренной на сковородке имперских устремлений Германии.

Невидимый великан-барабанщик перестал играть свою нудную партию, и глухие удары прекратились. Своды подвала перестали испуганно вздрагивать и немного успокоились. Затихло и дыхание подвала – теперь уже вековая пыль не летела из разных щелочек и невидимых глазу трещинок в кирпичах. Джон подошел к большой железной двери, запертой на мощный засов. Прислонив ухо к холодному металлу, замер, пытаясь уловить хоть какие-то звуки снаружи. Но разрушенный дом молчал – словно мертвец. Джон взялся за большую ручку замка и надавил на нее. Ручка не поддавалась, потребовалось новое, почти утроенное усилие. Джон распахнул дверь, и в подвал хлынула мощная волна пыли. Но Джон шагнул ей навстречу, настойчиво продираясь наверх по осколкам кирпича и камней.

Улица, старая, добрая и до мелочей знакомая, сейчас просто исчезла. Джон смотрел на нее и плакал. Слезы, предательские, вызывающие обидную жалость к самому себе, настойчиво бежали на глаза и, не удержавшись, катились по щекам, оставляя мокрые, перемешанные с грязью следы-дорожки.

Кафе, в котором он был на прошлой неделе неделю – и будто целую вечность назад – корчилось в жестоких объятиях пожара. Тугие, нахальные языки пламени, заменив недавних мирных посетителей, съедали внутренности милого заведения. На всей улице осталось только одно уцелевшее после бомбежек здание – в самом конце. Дом, из подвала которого выкарабкался Джон, оказался разрушенным до основания. Дом, в котором Джон провел свою юность…

«Голландия самая мирная страна современной Европы, – восторженно вещал юноша с неприятным, с остро заточенными чертами лицом, – и ей нет необходимости держать мощные вооруженные силы. Тем более, что у нас есть даже авиация».

В школе для одаренных детей шел диспут на тему «Европа: современность и перспективы». Выступал Джуст Виссер – одноклассник Джона. Джон внимательно впитывал слова Джуста и практически ни в чем с ним не соглашался. Но пока Джон не торопился высказывать собственные сомнения. Джуст тем временем продолжал: «На Голландию вряд ли кто-то будет нападать. Даже Германия. Конечно, их фюрер постоянно вещает о завоевании жизненного пространства, но наша страна слишком мала, чтобы удовлетворить все аппетиты Германии. И поэтому я думаю, что немцы вряд ли станут на нас нападать…»

Джон выругался вслух и еще раз посмотрел на разрушенное мощным взрывом кафе.

Пламя внутри уже почти погасло, но вдруг стало разгораться с новой, почти необъяснимой силой. Джон понимал причину такого неожиданного возгорания, вспышки: внутри кафе находились канистры с горючим веществом – это мог быть и бензин, и даже спирт.

Улица – не только кафе – умирала. Джон прошел вперед и прикоснулся ладонью к закопченной поверхности уцелевшей стены хорошо знакомого дома. Бомбежка уже закончилась, но стена (Джон ощущал это ладонью) продолжала дрожать – от страха, обиды и, наверное, жажды мщения. Эта дрожь передавалась и Сегерсу. Дрожь стены разрушенного дома практически совпадала с биением сердца. Или сердце, возбужденно стучащее, вдруг стало передавать частоту пульса разрушенной стене, закопченной и посеченной осколками. «Ненависть, – подумал Джон, – тоже превращается в биение сердца…».