Улица казалась полностью пустой. Но вдруг сзади Джон услышал шаги. «Немцы?» – мелькнула короткая, отчаянная мысль. Он обернулся…

– Здравствуй, Джон! – Сегерс узнал в подходящем к нему юноше Марселя Янсена – школьного товарища. Лицо Марселя оказалось невероятно чумазым, а одежда покрыта белым слоем пыли. Выглядел он довольно комично, и если бы ситуация была другой, Джон наверняка бы рассмеялся. Но он только обрадовался. Обрадовался от чистого сердца. В последние дни он ни с кем не встречался.

– Здравствуй, Марсель! Что-то ты выглядишь не совсем презентабельно, – Джон даже попытался пошутить.

Марсель улыбнулся в ответ:

– То же самое вполне можно сказать и про тебя! Когда мы учились в школе, ты выглядел более прилично! – Марсель поправил ремень висящего на плече немецкого «Шмайсера». – Что ты здесь делаешь, Джон?

Марсель смотрел на него прямо и пронзительно.

– Немцы уже практически захватили Голландию.

– А ты, Марс, что здесь делаешь? – Джон тоже посмотрел на друга пронзительным взглядом.

– Я? Я хотел предложить тебе зайти ко мне в гости, – глаза Марселя блеснули на запыленно-чумазом лице, – у меня есть к тебе один очень интересный разговор.

Джон усмехнулся: – Скажи, Марсель, ты меня специально искал, или эта встреча оказалась случайной?

– Увы, в жизни на самом деле очень мало случайных встреч! По большей части они носят закономерный характер, потому что являются следствием нашего мировоззрения и наших поступков, которые тоже диктуются нашими мыслями и нашим отношением к жизни.

Джон посмотрел на Марселя с нескрываемой теплотой. Речь Марселя напоминала его выступления на школьных диспутах, где он постоянно спорил с одноклассниками на политические темы. Причина – отец Марселя – Эдвин, состоял в Коммунистической партии Нидерландов. И сын постепенно увлекся идеями социальной справедливости.

– Ты думаешь, что наша встреча не случайна? – Джон опять прямо смотрел на Марселя.

– Конечно, я в этом убежден! – Марсель опять поправил ремень «Шмайсера» на плече и подмигнул Сегерсу. – Может, продолжим разговор не на улице, а в более безопасном месте? А то после бомбежки и немцы могут на улице появиться…

«Безопасное место» Марселя выглядело очень непрезентабельно – он ютился в подвале полностью разрушенного дома. И, похоже, только он один знал проход через развалины в свой подвал. Продираясь сквозь пыльные и обгоревшие, испачканные черной копотью обломки дома, Джон порвал рукав куртки. Мысль тут же, словно чрезмерно услужливый официант, подсунула неуместное сравнение: «Будто в джунглях Юго-Восточной Азии или Латинской Америки». Мелькнувший флер воспоминаний о мирной жизни принес Джону небольшое облегчение. Путешествия с родителями в Латинскую Америку и экскурсии в местные джунгли были когда-то, но очень и очень давно – это время сейчас уже невозможно потрогать руками. Даже в собственной памяти. «До войны» – это уже другая планета, куда нет и не может быть никаких экскурсий. Просто потому, что немецкие «Хейнкели» не берут на борт туристов и при всем желании не смогут долететь до этой другой планеты. Для «Хейнкель‐111» эта планета располагается совершенно в другой Вселенной.

Узкий проход в каменных джунглях закончился, и Джон, вслед за Марселем, оказался в небольшом, но довольно вместительном подвале. Наверху от здания остались только разбросанные по улице обломки, нагромождение изломанных чудовищной силой немецких авиабомб кирпичей, которые уже ни на что нельзя было употребить – наверное, только построить памятник человеческой жестокости, от которой крошатся камни и плачет земля.

– Проходи, Джон! – Марсель сделал приглашающий жест, не потерявший своей галантности среди разрушенного мира.

Да, Марселю хотелось именно пригласить друга – пусть в подвал, но именно пригласить, в свой, уже разрушенный, но – по воспоминаниям – все-таки дом. Джон сделал несколько шагов и подошел к роскошному дивану, который наверняка раньше украшал одну из квартир старинного дома. Сейчас Джон прекрасно видел, что дорогая обивка посерела от пыли и штукатурки. С диваном уже не церемонились – ткань местами прорвалась, и из прорех торчали клочки набивки. Да и местами диван казался просто черным – копоть и засаленность сделали свое дело, надежно упрятав под чернотой цвета радостно-мирную цветочную раскраску дивана.

«Скорее всего, до войны на этом диване красовалось цветочное поле», – подумал Джон.

Марсель бросил «Шмайсер» на диван и неторопливо уселся сам. Поворочался, устраиваясь поудобнее. Потянулся к стоящей рядом полуразрушенной тумбочке и достал оттуда початую бутылку виски. Дверь у тумбочки оказалась почти символической – она держалась всего на одной петле, уже готовой отлететь в пыльное пространство подвала.

Джон присел рядом. Вспомнил, что его винтовка осталась на позициях. В подвал он ее не взял. «Интересно, откуда у Марселя «Шмайсер»?» – мелькнула короткая и не совсем подходящая для этого момента мысль. Впрочем, в той же степени она казалась и подходящей: вдруг Марсель уже работает на немцев? Но эти подозрения Джон отогнал, словно стаю назойливых мух – Марсель не мог служить немцам. Для него смыслом жизни всегда была Голландия.

Марсель тем временем достал два металлических стаканчика и разлил по ним виски. Один стаканчик он пододвинул Джону.

– Извини, Джон, что не могу принимать тебя как в старые добрые времена, – Марсель поднес металлический стаканчик к губам и сделал обжигающий глоток, – пью за нашу случайную встречу. Я рад, что встретил тебя в Роттердаме.

Джон слушал с интересом и тоже пригубил виски.

– И я рад, Марсель, встретить тебя здесь в такое тяжелое время…

– А где твоя винтовка, Джон? – глаза Марселя нацелились Сегерсу прямо в переносицу.

– Оставил на позициях.

– Ты ушел с позиций?

– Нет. Я остался там один. И патроны закончились.

Молчание повисло в воздухе тяжелым, гнетущим грузом. Но ниточка, которая держала этот груз, звенела неминуемым обрывом, звенела беззвучно, на какой-то своей частоте, но грозно предупреждала о том, что обрыв неминуем.

Марсель сделал еще глоток виски.

– И что ты думаешь делать сейчас, Джон?

– Честно? Практически не знаю. Я думаю сейчас о том, как можно безопасно выбраться из города.

Марсель опять отхлебнул виски.

– А зачем? – вопрос прозвучал в пыльном, со следами копоти и гари подвале не совсем даже к месту.

– Затем, чтобы вернуться к нормальной жизни. Зажить, как и прежде. Марсель усмехнулся и внимательно посмотрел на Джона.

– Господин Сегерс, вы отдаете себе отчет в том, что вы говорите? – Марсель уколол приятеля насмешливым взглядом. – Ты действительно уверен, что сможешь зажить, как ты сказал, нормальной жизнью?

Джон промолчал. Покрутил в руках металлический стаканчик с виски. И задумался. Неторопливо, взвешивая практически каждое слово, ответил:

– Не уверен. Но, откровенно говоря, хочу попытаться. Хотя, еще раз скажу, я в этом абсолютно не уверен.

Марсель Янсен поставил стаканчик с виски на тумбочку.

– Я и хочу помочь тебе, Джон, обрести уверенность в своих силах и чувствах. Помнишь, в школе мы часто спорили о преимуществах нового общественного устройства под названиями «социализм» и «коммунизм»?

– Конечно. Особенно я помню, что твой отец состоял в компартии Нидерландов.

– Состоит. Компартия вовсе не исчезла с началом боевых действий. И даже если сейчас вермахт вышел победителем, то я не думаю, что навсегда. Помнишь, как я тебе рассказывал, почему, по мнению классиков – Маркса и Энгельса, разгораются пожары мировых войн?

Джон еще отхлебнул виски и внимательно слушал, держа стаканчик в правой руке.

– Помню.

– Так вот, мировые войны развязываются за передел мировых рынков. Супербогатые заставляют бедных воевать за их интересы. В ситуации с Германией, конечно, на первый взгляд, картина несколько иная. Здесь фюрер много говорит о праве немецкого народа на завоевание территорий. И даже – что завоеванная территория немедленно получает немецкую юрисдикцию. При этом права других народов немцев совершенно не интересуют.