И в следующую секунду пулеметчик нажал на спуск. Длинная очередь смертельной плеткой прошлась по стоящим у ямы людям. Часть из них, согнувшись от удара пуль, упала в яму, но другая часть продолжала стоять, зажимая полученные раны. Пулеметчик снова нажал на спуск…

После расстрела оставшихся в лагере людей построили в две шеренги и перед ними появился высокий, худощавый оберштурмфюрер. Недалеко от него стояла группа эсэсовцев, в ней Джон с удивлением заметил светловолосого юношу: «Джуст? Не может быть… Но это точно он! Сволочь!!!».

Джуст – а это оказался именно он – подошел к строю задержанных и с ухмылкой смотрел на них. Чтобы не встретиться с Виссером взглядом, Джон за долю секунды до того, как взгляд Джуста скользнет по его лицу, опустил глаза и прикрыл веки, словно от усталости. Джуст его не узнал.

А, возможно, просто сделал вид, что не узнал. У Джона на лице лежала печать дневной усталости, сказывалось отсутствие воды и пищи. Вероятно, все-таки, Джуст его не узнал…

Оберштурмфюрер заговорил:

– Вы все задержаны по подозрению в диверсионных действиях против великой Германии. Сейчас вас всех направят на сортировку. Германская администрация и гестапо великодушны: если вас задержали случайно, то отпустят. Если окажется, что вы причастны к диверсионным действиям, то вас ждет расстрел. Евреи, – оберштурмфюрер сделал нажим на первом слове, – будут расстреляны без всякой сортировки. Вы должны запомнить, что сопротивление германским властям влечет за собой только одно наказание – смерть.

Оберштурмфюрер махнул рукой в сторону ямы:

– Эти двадцать коммунистов и коммунисток уже поплатились за неуважение к великой Германии. Остальных коммунистов будет ждать та же участь.

Джона отвели в сторону и с ним начал беседу худой эсэсовец:

– Как твое имя?

– Хэнк.

– Фамилия?

– Де Боер.

К столу, за которым эсэсовец записывал данные Джона в специально отпечатанную в типографии форму, подошел недавно выступавший перед пленниками оберштурмфюрер и острым взглядом почти расцарапал лицо Джона. «Впился, словно когтями», – мелькнула мысль у Джона.

Немец вытянул руку с указательным пальцем и словно вонзил его в грудь Сегерсу:

– Как, говоришь, твоя фамилия – Боер?

– Де Боер, господин офицер, – Джон старался говорить как можно более убедительно. – У меня были документы, но они все сгорели при бомбежке Роттердама, а новые я еще не успел получить в немецкой администрации.

Оберштурмфюрер опять почти ощутимо оцарапал лицо Джона колючим, неприязненным взглядом:

– Почему?

– Я несколько раз пытался отыскать свои документы в развалинах, но там ничего не оказалось. Все документы сгорели во время пожара.

– А что ты делал в доме, в котором тебя задержали? – спросил эсэсовец. – Там на ступеньках лестницы только твои следы. И наши.

Джон едва не выругался вслух: «Все-таки нужно было это предусмотреть… И что-нибудь придумать». Он жалобно посмотрел на оберштурмфюрера:

– Я ошибся домом, господин офицер, я искал свою знакомую девушку, с которой учился в школе…

– Для одаренных детей? – теперь оберштурмфюрер откровенно улыбался.

– Нет. В обычной, но я просто ошибся домом!

– Как же ты забыл адрес своей девушки? – спросил оберштурмфюрер Шмидт.

– Я не забывал, адрес был записан и лежал в моей шкатулке дома, – Джон опять жалобно заглянул Шмидту в глаза, – а дом, как я уже рассказал, сгорел…

Шмидт снова сменил улыбку на жесткий взгляд и уперся глазами, словно двумя железными стрелами, в Джона:

– Не ври, мы все знаем. Тебя зовут на самом деле не де Боер, а Сегерс. Имя – Джон. Если ты врешь, значит, тебе есть что скрывать. Все. Ты будешь расстрелян.

В голове у Джона пронеслись, будто вагонетки маленького поезда, обрывки мыслей. «Джуст меня выдал. Он, больше некому», – обреченно думал Сегерс.

Оберштурмфюрер не отводил от него взгляда, и Джон решил не сдаваться:

– Это какая-то ошибка, господин офицер, меня зовут Хэнк де Боер, может быть, меня просто приняли за другого человека.

– Нет, Джон, мы не обознались, – возразил оберштурмфюрер, – но если тебе есть что скрывать, то расскажи свои тайны нам и тогда, возможно, мы подумаем о сохранении твоей жизни.

Джон продолжал разыгрывать собственную партию и жалобно заканючил:

– Мне нечего скрывать, господин офицер. Меня действительно принимают не за того, кого вы назвали. Я ни в чем не виноват.

Шмидт махнул рукой:

– Тогда пошел! Вон в ту группу, которая рядом с ямой…

Джон направился к группе людей, которые сидели прямо на земле недалеко от ямы с телами расстрелянных. Подлый, липкий, приставучий ужас медленно заползал под одежду. Джон не хотел верить в то, что скоро его, совсем юного человека, просто не станет на белом свете…

Он вспомнил светлые лица Эдвина Янсена, Марселя, ладную и возбуждающую фигуру Моники, строгое лицо Чарльза Остина. Джон ощутил в глубине души, что он снова находится на распутье. Он снова принимал решение – на холодной, остывшей после дневного солнца земле концентрационного лагеря. «Нет, – думал Джон, – лучше умереть, чем стать в их глазах предателем… И не только в их глазах, а и в глазах собственного народа».

Эдвин и Чарльз сидели за столом в доме у Моники и молчали. Джон не вернулся в условленное время. Это означало только один исход – его задержало гестапо. В Роттердаме уже несколько дней шли масштабные облавы и аресты. Эдвин Янсен рассказал Чарльзу, что арестованных свозят в концлагерь в пригороде и выбраться оттуда очень сложно – голая территория, огороженная колючей проволокой и сторожевыми вышками.

– Возможно, что его уже приговорили к расстрелу, – задумчиво произнес Чарльз, – но, на мой взгляд, мы тоже можем что-нибудь придумать.

– Что? – Эдвин внимательно посмотрел на представителя Secret Intelligence Service. – Какой здесь может быть вариант?

– Вот, – Чарльз развернул на столе небольшой листок. – Это данные о том, когда в лагерь приезжает грузовик для вывоза мусора.

– А там есть мусор? – Эдвин внимательно посмотрел на Чарльза. – Я слышал, что людей там даже не кормят, просто сортируют и сразу расстреливают подозрительных и евреев.

– У приговоренных к расстрелу отнимают практически все вещи, – угрюмо проговорил Чарльз, – эсэсовцы их потом тоже сортируют, забирают себе самые лучшие, а остальные сваливают в большую кучу. И потом в лагерь приезжает специальный грузовик, который забирает ненужное барахло. Единственный шанс для нас и, конечно, для Джона – попытаться вывезти его на этом грузовике.

– Но как мы его там спрячем? – старший Янсен посмотрел на Чарльза вопросительно. – Там же везде эсэсовцы, сторожевые вышки, мы просто можем не суметь сделать это незаметно. И сами провалимся.

Чарльз отхлебнул кофе из изящной чашки и поставил ее на блюдце.

– Возможно, все возможно. Но попытаться мы все-таки должны. Это последний шанс для Джона выжить.

– Конечно, попытаемся! – Эдвин согласился даже с радостью. – Но как мы добудем грузовик?

– Мы не будем его добывать, – улыбнулся Чарльз, – мы просто одолжим его ненадолго… Пусть Марсель потрудится!

Черный, словно облитый густой краской грузовичок – исключение составляли только блестящие стекла кабины – протиснулся на территорию концентрационного лагеря. Охранник с автоматом поднял шлагбаум и лениво махнул рукой – давай, проезжай.

За рулем сидел водитель, в кузове – двое рабочих. В их функции входила погрузка мусора в лагере и разгрузка его на свалке. Водитель-голландец раз в два дня совершал скорбные рейсы, боялся их, но отказаться не мог – немцы грозили немедленной расправой. Но при этом немецкая администрация оплачивала эти рейсы. Водитель постоянно выбирал между страхом и собственной выгодой. Каждое утро он искал рабочих для погрузки мусора и старых вещей, нанимая их прямо на свалке или на улицах города. Небольшая оплата привлекала многих, нуждающихся в подработке. В тот июльский день он выбрал двух молодых людей на городской свалке, которые, казалось, отчаянно нуждались в заработке.