— Его можно удержать?

— Физически — нет. Обязательствами — да.

— А Селеста?

Он не ответил.

Элиана посмотрела на него.

— Вы всё ещё боитесь назвать её виновной?

— Я боюсь назвать виновной женщину, которую герцог объявил истинной, не имея такого доказательства, которое выдержит совет.

— У нас чешуйка.

— У нас чешуйка, найденная в доме бывшей жены, куда наследника привезли тайно.

Элиана замолчала.

Он был прав. Именно так это и повернут.

— Значит, нужно доказать, что связь ложная иначе.

— Как?

Она подумала о записях Иларии. О комнате в подвале. О фразе “имя нельзя произносить при нём”. О том, как Каэль реагировал не на саму Селесту, а на её образ, запах, знаки, страх, вложенный ею в его голову.

— Нужно понять, что именно чувствует Арман рядом с Селестой.

Терион осторожно спросил:

— Вы хотите говорить с ним о связи?

— Нет. Я хочу, чтобы он сам заметил, что она не даёт ему покоя, а забирает волю.

— Это опасное обвинение.

— Я уже привыкла к опасным.

Мира принесла ужин: простой, горячий, без дворцовых изысков. Элиана ела почти машинально, сидя у стола в соседней комнате, пока Нира дежурила у Каэля. Снаружи темнело. У ворот Рен зажёг фонарь. Люди ушли, но перед дверью остались дрова, корзина с хлебом и аккуратно свёрнутая ткань, которую кто-то принёс без имени.

Лечебница впервые за долгие годы светилась не как проклятый дом, а как место, где не спали ради ребёнка.

Стук в дверь раздался поздно.

Не тяжёлый, как у Армана ночью. Не официальный, как у посыльного.

Спокойный. Вежливый. Почти нежный.

Мира сразу побледнела.

— Это она.

Элиана поняла без объяснений.

Рен у ворот что-то резко сказал. Женский голос ответил мягко, и от этой мягкости по дому будто прошла тонкая трещина. Через минуту стражник вошёл в холл.

— Леди Элиана. Леди Селеста у ворот. С ней двое сопровождающих. Говорит, что пришла проведать наследника.

— Не впускать.

Рен кивнул с явным облегчением, но уйти не успел.

Из-за его спины прозвучал голос:

— Как жестоко не пускать будущую мать к ребёнку.

Селеста стояла уже на пороге.

Не в дорожной пыли, не в спешке, не в тревоге. В тёмно-синем плаще, с капюшоном, откинутым ровно настолько, чтобы свет лампы касался её лица. Красивая. Бледная. Печальная. За ней стояли двое мужчин из дворцовой стражи, но она сама не выглядела человеком, пришедшим силой. Она выглядела женщиной, которую несправедливо остановили на пути к больному ребёнку.

Рен сжал кулаки.

— Я не позволял ей войти.

— Конечно, — сказала Селеста мягко. — Просто дверь была открыта. Ваша лечебница ведь принимает всех, леди Элиана? Или только тех, кто не мешает вам играть в спасительницу?

Элиана вышла в холл.

— Каэль спит. Вы его не увидите.

Селеста посмотрела на неё с лёгким сожалением.

— Всё ещё распоряжаетесь чужим сыном?

— Всё ещё не даю ему стать чужим инструментом.

Улыбка Селесты почти не изменилась, но глаза стали холоднее.

— Вы очень быстро освоились в роли доброй докторши с окраины. Говорят, берёте плату яблоками и дровами. Трогательно. Двор любит такие истории. Отвергнутая жена среди бедняков. Почти святая.

— Вы приехали обсудить мой способ оплаты?

— Я приехала предупредить вас.

— Как милосердно.

Селеста сняла перчатку. На её пальце блеснул тонкий тёмный ободок, похожий на тень кольца. Не подвеска, не чешуйка. Другая форма. Но Элиана заметила, как лампа рядом с ней чуть дрогнула, будто пламя не любило этот металл.

— Семейный совет готов закрыть вашу лечебницу, — сказала Селеста. — Официально. За самовольное вмешательство в состояние наследника, за использование старого проклятого дома без надзора, за опасное влияние на ребёнка. Если вы продолжите, вас лишат права принимать больных. Люди, которые сегодня стоят у ваших ворот, завтра сами побоятся к вам подойти.

— Это угроза?

— Это забота. Я ведь всё ещё надеюсь, что вы не хотите зла Каэлю.

Элиана смотрела на неё и думала, как странно: Селеста ни разу не спросила, как он дышит. Не спросила, проснулся ли. Стало ли ему легче. Не сказала его имя с теплом. Всё — вокруг права, образа, доступа, контроля.

— Если вы заботитесь о Каэле, оставьте его в покое.

Селеста чуть наклонила голову.

— Вы правда решили, что можете заменить ему мать?

— Нет.

— А он так решил.

Фраза была произнесена тихо, но ударила точно.

Мира шагнула ближе, но Элиана едва заметно остановила её рукой.

— Ребёнок в страхе сказал слово, которое вы успели превратить в оружие.

— Не я вложила это слово ему в рот.

— Но вы попытались сделать его больным от него.

Селеста улыбнулась.

— Осторожнее, леди Элиана. Обвинения без доказательств плохо смотрятся в устах женщины, которую только что отвергли.

— А доказательства под подушкой ребёнка смотрятся лучше?

На миг тишина стала полной.

Вот теперь Селеста дрогнула.

Не лицом. Лицо осталось почти прежним.

Но рука в перчатке чуть сильнее сжала край плаща.

— Не понимаю, о чём вы.

— Конечно.

— Вы нашли что-то в этой лечебнице, решили связать это со мной и теперь хотите убедить Армана, что наша связь ложная. Как предсказуемо.

Элиана почувствовала, как холод проходит по коже.

Селеста сказала “ложная” первой.

Слишком рано.

Слишком уверенно.

— Интересное слово, — произнесла Элиана. — Я его ещё не употребляла.

Селеста застыла на одно короткое мгновение.

Потом мягко рассмеялась.

— Вы думаете, что умеете ловить людей на словах?

— Нет. Просто слушаю.

— Тогда слушайте внимательно. У вас есть одна ночь. Утром вы отдаёте Каэля во дворец и прекращаете принимать людей в этом доме. Взамен совет не станет разбирать обстоятельства вашего появления в детской, ваши незаконные действия у постели наследника и вашу странную привязанность к ребёнку, который вам не принадлежит.

Мира за спиной Элианы шумно вдохнула.

Рен стоял у двери, красный от злости.

Элиана сделала шаг ближе к Селесте.

— А если нет?

— Тогда вас объявят опасной. Не злой, нет. Это слишком грубо. Нестабильной. Уставшей. Женщиной, пережившей развод и ухватившейся за больного мальчика, чтобы удержать бывшего мужа. Люди посочувствуют вам. А потом отойдут подальше.

— Вы хорошо продумали.

— Я хорошо знаю двор.

— А детей?

Улыбка Селесты стала тоньше.

— Детей нужно направлять.

— Каэль сказал, вы пахнете холодом.

Селеста перестала улыбаться.

Совсем.

Впервые за всё время Элиана увидела не маску, не тонкую игру, не обиженную будущую герцогиню. Перед ней на миг оказалась женщина с тёмной, почти голодной злостью в глазах.

— Каэль слабый ребёнок, — сказала Селеста. — Он говорит то, что ему внушают.

— Тогда зачем вы его боитесь?

Селеста приблизилась так быстро, что Рен сделал шаг к ним, но Элиана не отступила.

— Я не боюсь маленького мальчика.

— Нет. Вы боитесь, что он скажет правду раньше взрослых.

Селеста смотрела на неё снизу вверх, потому что была чуть ниже, но в этом взгляде было столько яда, что разница роста ничего не значила.

— Вы не понимаете, во что вмешались.

— Понимаю достаточно. Вы не истинная.

Эта фраза вышла тихо.

Не для холла. Не для стражи. Не для Миры.

Для Селесты.

И попала.

Лампа рядом с ними дрогнула, хотя окна были закрыты. Тёмный ободок на пальце Селесты на мгновение будто налился чернотой.

— Докажите, — прошептала она.

— Обязательно.

Селеста снова улыбнулась. Медленно, возвращая себе лицо.

— До утра, леди Элиана. Потом вашу проклятую лечебницу закроют.

— Попробуйте.

— Вы слишком уверены для женщины, у которой нет ни имени, ни рода, ни защиты.

Элиана посмотрела мимо неё — на ворота, где в темноте виднелись силуэты людей. Тая всё ещё не ушла. Стражник с плечом стоял рядом с Реном. Старик с внуком вернулись, будто услышали спор издалека. Кто-то принёс фонарь. Потом ещё один. Света было мало, но достаточно, чтобы Селеста тоже увидела: лечебница больше не была пустым домом, куда можно войти и забрать всё без свидетелей.