Она взяла перо.

Рука дрожала. Сильно. Она спрятала это, прижав запястье к краю стола. Чернила блеснули на кончике пера.

— Я подпишу, — сказала она. — Но не потому, что признаю справедливость этих условий.

Арман стоял рядом, высокий и неподвижный.

— А почему?

Элиана подняла на него глаза.

— Потому что оставаться там, где тебя уже похоронили, унизительнее, чем уйти без защиты.

Он молчал.

В этот раз она всё-таки попала. Не глубоко, но достаточно, чтобы увидеть, как в его взгляде на миг мелькнуло что-то живое. Раздражение? Удивление? Тень воспоминания о той женщине, которую он когда-то, возможно, сам ввёл в этот зал под руку?

Потом всё снова закрылось.

— Подпиши, — сказал он.

Она подписала.

Имя вышло ровным. Элиана Вейр. Последний раз, если верить документу.

Когда перо легло на стол, Лилия вдруг почувствовала такую усталость, что зал на мгновение поплыл. Слишком много всего для нескольких минут. Чужой мир. Чужой муж. Развод. Унижение. Тело, полное чужой боли. Память, которая отдавала ей только то, что считала нужным.

Она сжала край стола.

Нельзя падать.

Только не здесь.

Селеста шагнула ближе, и её платье цвета бледной розы мягко зашуршало по полу.

— Вы поступили достойно, — сказала она.

Элиана медленно повернула голову.

— Не награждайте меня тем, что я не просила.

— Я лишь хотела…

— Знаю, что вы хотели.

Селеста замолчала. На её лице всё ещё была улыбка, но глаза стали холоднее.

Арман перевёл взгляд с одной женщины на другую.

— Элиана, тебя проводят в западное крыло. До утра ты можешь собрать личные вещи. Затем карета отвезёт тебя в дом, указанный в документах.

До утра.

Не день. Не неделя. До утра.

Лилия почувствовала, как чужая гордость внутри неё снова остро подняла голову.

— Как предусмотрительно. А если я не успею разобрать, где мои личные вещи, а где уже имущество рода?

— Управляющая поможет.

— Та самая, которая последние полгода не пускала меня в хозяйственные комнаты без вашего разрешения?

Слухи в зале вспыхнули новым шёпотом. Арман едва заметно нахмурился. Хорошо. Значит, это было правдой. Память не подвела.

Селеста с мягкой укоризной произнесла:

— Леди Элиана, неужели сейчас время для мелочных упрёков?

— Когда женщину выставляют из дома до утра, мелочью становится даже дом, да?

Эта фраза вышла не такой гладкой, как предыдущие. В ней прорвалась боль. Настоящая. Не только Элианы. Лилия тоже вдруг почувствовала, как страшно — не понимать, где ты окажешься завтра, что у тебя есть, кому можно верить, почему твоя жизнь в одно мгновение стала чужой.

Арман услышал это. Его лицо не смягчилось, но что-то в нём изменилось. На секунду.

И именно в эту секунду двери в дальнем конце зала распахнулись.

Не торжественно. Не по этикету. Их ударили так, что створки гулко стукнули о стены.

В зал вбежал мальчишка-слуга. Лицо у него было белым, волосы растрёпаны, на груди перекосилась ливрея. Он успел сделать несколько шагов и рухнул на колено, хватая воздух ртом.

— Милорд!

Арман повернулся мгновенно.

Вся праздная жадность гостей исчезла. В воздухе возник другой страх — быстрый, настоящий.

— Что? — голос Армана стал опасно тихим.

Слуга поднял голову. Губы у него дрожали.

— Наследнику… наследнику снова плохо.

Селеста резко побледнела, но не так, как бледнеют от испуга. Скорее — от досады, которую она тут же спрятала.

Арман уже шёл к дверям.

— Где он?

— В малой детской, милорд. Лекари при нём, но… — слуга сглотнул. — Они велели позвать вас немедленно.

Слово “немедленно” ударило по залу сильнее любого колокола.

Лилия почувствовала, как всё внутри неё переключилось.

Не эмоции. Не обида. Не страх за себя. Всё это отодвинулось, как шум за закрытой дверью. Осталось другое: ребёнку плохо. Взрослые испуганы. Лекари зовут отца. Значит, состояние серьёзное.

Она сделала шаг вперёд раньше, чем успела подумать.

Арман обернулся.

— Ты остаёшься здесь.

Приказ.

Лилия остановилась, но не потому, что подчинилась. Она посмотрела на него так, как смотрела когда-то на родителей, которые мешали ей работать паникой, криком и требованиями невозможного.

— Сколько ему лет?

Вопрос прозвучал неожиданно. Арман на мгновение замер.

— Что?

— Каэлю. Сколько ему лет?

— Пять, — ответил он после короткой паузы. — Но тебя это больше не касается.

Лилия почувствовала, как чужая память дрогнула от этих слов. Не касается. Ребёнок, к которому прежнюю Элиану то подпускали, то отталкивали. Мальчик, который однажды уснул у неё на коленях в библиотеке, а утром ему запретили заходить в её комнаты, потому что “герцогиня слишком привязывается к тому, что ей не принадлежит”.

Лилия не стала спорить о праве. Сейчас это было неважно.

— Что с ним происходит?

— Лекари разберутся.

— Судя по тому, что слуга ворвался в зал во время вашего торжества, не разбираются.

Арман подошёл к ней так быстро, что несколько гостей отступили. В его глазах серебро стало почти светиться.

— Не испытывай моё терпение.

Странно, но сейчас он пугал её меньше. Потому что у страха появился соперник — злость на бессмысленную власть, которая теряет время, когда ребёнку может быть плохо.

— А вы не испытывайте судьбу своего сына, милорд.

Селеста вмешалась мягко, но быстро:

— Арман, прошу, не трать время. Каэлю нужен отец, а не… — она запнулась совсем чуть-чуть, — не сцена перед гостями.

Она снова была умна. Она не сказала “бывшая жена”. Не сказала “эта женщина”. Но все услышали.

Арман отвернулся от Элианы.

— Никого не выпускать из зала, пока я не распоряжусь.

Он бросил приказ страже и пошёл к выходу. Селеста поспешила за ним, подобрав юбки. Дворяне расступались, шептали, вытягивали шеи. Для них вечер становился ещё интереснее: развод, новая истинная, а теперь и приступ у наследника. Завтра столица будет сыта слухами.

Лилия осталась стоять у стола с подписанными бумагами.

Остаться?

Ждать?

Позволить им решать, потому что в этом мире она никто?

Она посмотрела на распорядителя. Тот избегал её взгляда. На стражу у дверей. На гостей, которые уже перешёптывались, пряча улыбки и страх за веерами. На Селесту, исчезающую в коридоре вслед за Арманом.

Тело Элианы знало дворец. Не весь — но достаточно. Малую детскую. Западную галерею. Узкий проход мимо зимнего сада.

Лилия сделала шаг назад, словно собиралась отойти от стола. Потом ещё один. Никто не остановил её сразу: отвергнутая жена больше не была центром сцены, а без зрителей унижение теряло вкус. Два молодых дворянина спорили шёпотом, пустят ли Селесту к ребёнку. Пожилая дама говорила кому-то, что бедный мальчик с рождения слаб. Стражник у бокового прохода смотрел не на Элиану, а на распахнутые двери, через которые ушёл герцог.

Она воспользовалась этим.

Не побежала. Бег привлёк бы внимание. Пошла быстро, ровно, с высоко поднятой головой, будто имела полное право оказаться у боковой арки. Один слуга заметил её и замер. Лилия приложила палец к губам.

Он почему-то не позвал стражу.

Может быть, прежняя Элиана когда-то была к нему добра. Может быть, он просто испугался. Это было неважно.

За аркой оказался коридор, прохладный и полутёмный. Шум зала сразу стал глуше. Лилия подняла юбку, чтобы не запутаться в тяжёлой ткани, и ускорила шаг.

Дворец был огромен. Каменные стены, высокие окна, ковры с драконьими узорами, ниши со статуями крылатых зверей. Всё чужое, роскошное и холодное. Память Элианы вспыхивала рывками: сюда нельзя без приглашения; там лестница к покоям герцога; за этой дверью зимний сад; дальше поворот к детскому крылу.

Она почти не слышала собственных шагов — только дыхание, слишком частое, и стук сердца. Где-то впереди раздались голоса. Мужские. Встревоженные.