— Потому что вы не дали ей новую пищу.

Селеста тихо рассмеялась.

— Какая жалкая надежда. Вы думаете, признаниями можно снять старое проклятие?

Элиана открыла глаза.

— Нет.

Все посмотрели на неё.

Она с трудом повернула голову к Селесте.

— Но признаниями можно перестать его кормить.

Селеста впервые не нашла мгновенного ответа.

Мира подошла к Элиане, опустилась рядом и осторожно взяла её свободную руку.

— Госпожа, держитесь.

Это простое слово — “госпожа” — прозвучало не как служба. Как привязанность. Как выбор.

Потом рядом появилась Нира. Потом Тая, не решившись подойти близко, остановилась у двери и тихо сказала:

— Мы здесь, леди.

Старик у входа проворчал:

— И никуда не уйдём.

Элиана почувствовала, как тень внутри заметалась. Не от силы магии. От другого. От того, что ей не давали одиночества. Не давали стыда. Не давали поверить, что её снова бросят.

Арман смотрел на это с таким выражением, будто наконец понял то, чему его не учили ни род, ни дворец: иногда защитой становится не стена, не печать, не драконья сила, а несколько людей, которые стоят рядом и не позволяют лжи стать единственным голосом.

Селеста отступила на шаг.

Рен сразу перекрыл ей путь к Каэлю.

— Вон, — сказал Арман.

Она посмотрела на него с ненавистью.

— Вы ещё приползёте ко мне, когда поймёте, что без моей связи мальчик не удержится.

— Твоя связь построена на его страхе.

— А ваша новая правда — на женщине, которая может исчезнуть в любую минуту.

Элиана закрыла глаза.

Фраза попала.

Не в Армана. В неё.

Исчезнуть.

Вернуться ли она в свой мир, если тень отпустит? Умрёт ли тело Элианы, если чужая магия не выдержит? Осталась ли где-то Лилия, или это имя уже только память под чужой кожей?

Арман наклонился к ней, но не коснулся.

— Оставайся здесь, — сказал он тихо.

Она едва заметно усмехнулась.

— Вы повторяетесь.

— Значит, повторю ещё. Оставайся.

Тень под кожей снова шевельнулась, но теперь уже слабее. Метка не исчезала. Чёрная чешуя в кольце всё ещё лежала на её запястье, как чужая печать. Но холод перестал подниматься выше локтя.

Терион осторожно произнёс:

— Нужно перенести её в комнату без родовых знаков. Тихо. Без толпы. Если метка питается предательством, значит, рядом с ней не должно быть споров, обвинений и страха.

— Я останусь, — сказал Арман.

Элиана открыла глаза.

— Нет.

Он застыл.

— Почему?

— Потому что вы сейчас один большой страх, милорд.

Мира всхлипнула и тут же зажала рот, будто испугалась, что это прозвучало невежливо.

Но Арман не обиделся.

Он посмотрел на свои руки. На сломанный стул. На следы серебра, которые ещё не до конца ушли с кожи.

— Хорошо, — сказал он глухо. — Я буду за дверью.

Это тоже было выбором.

Не ворваться. Не удержать. Не решать за неё даже из страха.

Элиана хотела сказать что-то мягче. Не прощение. Не благодарность. Просто что-то человеческое. Но силы снова уходили, как вода сквозь пальцы.

Мира и Нира помогли перенести её в маленькую комнату рядом с приёмной. Не магией. Руками, осторожностью, тихими словами. Тая принесла чистую ткань, не спрашивая, что именно нужно. Терион проверил стены на старые знаки и велел закрыть тяжёлую штору, потому что свет от погасших фонарей странно мерцал в окне. Все говорили шёпотом. Даже дом будто стал дышать тише.

Каэль проснулся, когда Элиану укладывали.

— Эли?

Она повернула голову.

Мальчик лежал на соседнем столе, уже укрытый, бледный, но живой. Его глаза были сонными.

— Я здесь.

— Ты не ушла?

— Нет.

— А тень?

Элиана посмотрела на своё запястье.

— Пока тоже здесь.

Он нахмурился.

— Плохая.

— Очень.

— Я её не звал.

— Я знаю.

Он закрыл глаза, потом снова открыл.

— Я выбрал тебя. Это не предательство?

Сердце сжалось так больно, что никакая тень не могла бы сделать хуже.

Элиана повернула руку ладонью вверх, насколько позволили силы.

— Нет, Каэль. Любить того, рядом с кем тебе безопасно, — не предательство.

У двери было тихо.

Она знала, что Арман слышит.

Каэль слабым движением прижал дракончика к груди.

— Тогда пусть папа тоже знает.

— Он учится.

Мальчик подумал над этим так серьёзно, как умеют только дети.

— Долго?

Элиана впервые за долгое время почти улыбнулась.

— Надеюсь, быстрее, чем раньше.

Каэль сонно кивнул и закрыл глаза.

За дверью Арман тихо выдохнул.

Терион сидел у окна с книгой матери Армана и записями Иларии. Он листал их осторожно, почти бережно, но взгляд его всё время возвращался к Элиане.

— Что? — спросила она.

— Я ищу способ удержать метку от роста.

— И?

— Пока вижу только закономерность.

— Какую?

Он посмотрел на дверь, за которой стоял Арман.

— Когда кто-то выбирает правду вместо удобной лжи, метка слабеет. Когда появляется страх предательства — она оживает.

Элиана закрыла глаза.

— Значит, лечить меня будут честностью?

— Похоже на то.

— Самое неудобное лечение в этом доме.

Терион неожиданно тихо рассмеялся. Усталый звук вышел почти чужим, но живым.

— В доме Вейр оно точно считалось бы неприличным.

Элиана хотела ответить, но за дверью раздались шаги.

Не Армана. Лёгкие, быстрые.

Рен сказал резко:

— Милорд, она ушла.

Арман ответил так тихо, что слов не разобрать.

Потом дверь приоткрылась. Он не вошёл, остановился на пороге, как обещал.

— Селеста скрылась из двора. Рейвен тоже исчез.

Элиана открыла глаза.

— Значит, следующий удар будет не здесь.

— Я отправил людей к дворцу и в архив. Но не буду уходить, пока…

Он не договорил.

Пока она может умереть.

Пока Каэль спит в старой лечебнице.

Пока всё, что он разрушил, лежит перед ним и требует не власти, а выдержки.

Элиана посмотрела на него сквозь усталость.

— Вы должны понять, где она возьмёт новую пищу.

Арман нахмурился.

— Что?

— Если тень питается предательством, Селеста не будет ждать. Ей нужно заставить кого-то снова предать. Вас. Совет. Рейвена. Слуг. Каэля. Меня. Не знаю. Но она ударит туда, где выбор будет выглядеть невозможным.

Арман медленно кивнул.

— Я понял.

— Нет, — прошептала Элиана. — Не просто понять головой.

Метка на её запястье вдруг дрогнула, будто подтверждая.

Она посмотрела на чёрную чешуйку в кольце и ощутила в ней не только холод, но и голод. Не к телу. Не к крови. К тому самому мгновению, когда человек выбирает спасти себя, бросив другого.

И тогда Арман произнёс почти беззвучно, но так ясно, что услышали все в комнате:

— Проклятие питается не смертью.

Элиана подняла на него глаза.

Серебро в его взгляде больше не горело яростью. Оно стало холодным от понимания.

— Оно питается предательством.

Эти слова не погасли в комнате сразу.

Они будто остались между стенами старой лечебницы, в слабом сером свете, в тишине возле спящего Каэля, в чёрной метке на запястье Элианы. Не смерть. Не кровь. Не боль сама по себе. Предательство.

Элиана смотрела на Армана и чувствовала, как тень под кожей замирает, словно услышала своё настоящее имя. Не имя Селесты. Не имя проклятия. Имя того, чем её кормили все эти годы.

Каэля заставляли бояться того, что он любит.

Элиану выставили из дома перед всем двором.

Арману подложили удобную ложь, а он принял её за собственное решение.

И каждый раз, когда кто-то выбирал гордость, страх, власть или красивую версию вместо живого человека, тень становилась сильнее.

— Значит, — тихо произнёс Терион, глядя то на книгу, то на метку на руке Элианы, — если прекратить цепочку предательств…