— Ничего. Идемте.

Главный вход с его афишами был заперт. Мы обошли здание и подошли к служебной двери в торце, как нам и объяснял редактор уважаемой петербургской газеты для интеллектуалов. Я постучал. Открыл сторож, кряжистый мужик в тулупе, с керосиновым фонарем в руке.

— Мы от Скроботова.

Сторож кивнул, не спрашивая ничего, и повел нас внутрь.

Запах ударил сразу, как только мы переступили порог. Плотная, тяжелая смесь конского пота, сырой кожи, прелого сена и аммиака. Запах, который въедается в стены и не выветривается годами.

Сторож повел нас низкими кирпичными коридорами. Потолки давили, лампы горели через одну. По обе стороны тянулись деревянные перегородки, за которыми тяжело переступали, шуршали соломой и вздыхали лошади. Их здесь держали не десяток и не два. Сотню, если не больше. Конюшня Чинизелли славилась на весь Петербург.

Из темноты, откуда-то снизу, из подвальных помещений, вдруг донесся звук. Глухой, утробный, вибрирующий гул, от которого у меня по рукам побежали мурашки. Рычание. Не собачье, не медвежье. Тигр. Или лев. Звук шел откуда-то из-под ног, сквозь каменные перекрытия, и от этого казался еще тяжелее, еще древнее. Веденский дернулся.

— Зверинец, — сказал сторож, не оборачиваясь. — Не извольте беспокоиться. Клетки прочные.

Утешение было слабым. Жака бы в клетку, да попрочнее, вот тогда можно расслабиться.

Рычание повторилось, длинное, тоскливое. Где-то за стеной испуганно всхрапнула лошадь.

Сторож привел нас в артистическую уборную. Тесная комната с низким потолком, стены увешаны зеркалами, и все до единого в трещинах. Длинный деревянный стол вдоль стены, заваленный баночками с гримом, париками, обрывками газет. На гвоздях висели какие-то блестящие тряпки, расшитые блестками. На полу, в углу, валялась клоунская вытянутая туфля. Половина стульев поломана.

— Здесь переодевайтесь, — сказал сторож. — Позову, когда будет пора.

Он ушел, и мы остались одни, хотя через несколько секунд к нам забежал мальчишка-посыльный от Скроботова и принес перчатки.

От силы четыре унции. Темно-бордовая, местами почерневшая кожа покрылась густой сетью мелких морщин и трещин.

Я нажал большим пальцем на ударную поверхность. Кожа едва прогнулась, почти сразу упершись во что-то твердое. Конский волос внутри от сотен ударов давно сбился. По жесткости это мало чем отличалось от сыромятного ремня, намотанного на деревянную колодку.

У Жака на руках будут такие же.

Ну а чего ты в принципе ожидал.

Я вытащил свои вещи на стол. Штаны, рубашка, туфли, бинты, пластырь. Снял пальто, пиджак, рубашку. Веденский смотрел на это с видом человека, наблюдающего за подготовкой к казни.

Я натянул гимнастическую рубашку, штаны, зашнуровал туфли. Встал, попрыгал на месте, подвигал плечами. Всё сидело нормально.

— Борис Михайлович. Бинты.

Он встрепенулся.

— Что? Да. Бинты. Какие бинты⁈

Я объяснил ему, как бинтовать. Сначала два оборота вокруг запястья, потом по диагонали к основанию пальцев, через костяшки, потом обратно к запястью, перекрест, снова к костяшкам. Петлю на большой палец. Каждый слой внахлест, плотно, без складок. Веденский слушал сосредоточенно и бинтовал аккуратно, по-хирургически.

— Туже, — сказал я. — Еще туже. Не бойтесь, я не пациент. Эта перевязка ненадолго.

Бинт обхватывал запястье и пясть как гипсовая повязка, фиксируя мелкие кости. При ударе вся кисть будет работать как единый блок. Пластырем Веденский закрепил концы и повторил процедуру на второй руке.

— Как? — спросил Веденский.

— Нормально.

— Дмитриев… Если… В общем, если что-нибудь…

— Борис Михайлович! Заткнитесь, пожалуйста!

Он замолчал и правильно сделал.

Я начал разминаться, бить по воздуху.

Веденский смотрел на это круглыми от удивления глазами.

Дверь открылась. На пороге стоял незнакомый мне человек в сюртуке.

— Господа, прошу. Вас ждут.

Мы вышли в коридор и через минуту оказались на арене.

Огромный зал на пять тысяч мест тонул в темноте. Кресла партера, ложи первого и второго ярусов, галерея под самым куполом — все это было мертвым, пустым, черным. Ряды сидений уходили вверх, в непроглядную тьму, и казались стенами гигантского колодца.

Работала лишь одна группа электрических ламп прямо над манежем. Косой столб белого света падал на круг арены, и в этом свете медленно, лениво кружились пылинки. Арена, метров тринадцать в диаметре, была засыпана свежим слоем желтых опилок, перемешанных с песком.

Скроботов сидел на барьере, отделявшим манеж от первого ряда кресел. Нога на ногу, в руке дорогая сигара. Рядом с ним, на соседних креслах и на ступеньках, расположились человек двадцать журналистов. Среди них был фотограф, уже установивший свой деревянный аппарат на треногу. Вспышка магния лежала наготове.

Наверное, чтоб заснять меня, лежащего без сознания посреди арены.

В центре арены стоял Жак.

Темное обтягивающее трико подчеркивало каждый бугор мышц на его груди и бедрах. Савоты зашнурованы до середины голени. В этом свете на фоне черного пустого зала он выглядел монументально. Как мраморная статуя с перебитым носом. Он слегка разминался, плавно поводя плечами и покручивая головой.

Рядом с ним стоял одетый в черный сюртук похожий на гробовщика лысый человек со скорбным выражением лица. Видимо, судья.

Он держал в руках тяжелые золотые часы на цепочке. Затем шагнул вперед.

— Господа. — Голос под куполом цирка загулял зловещим эхом. — Правила просты. Бой продолжается до тех пор, пока один из участников не сможет подняться на ноги или не попросит прекратить. Удары руками и ногами разрешены в любую часть тела, за исключением области паха. Захваты и борьба на земле запрещены. Удары локтями и коленями — тоже. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Жак сделал шаг вперед. Повернул голову вправо, влево. Хруст позвонков в тишине пустого зала прозвучал сухо и отчетливо. Из темноты конюшен донеслось короткое тревожное ржание, и тут же оборвалось.

Опилки были мягкие, пружинящие под тонкой подошвой. Проклятье, а не будут ли они скользить. Тогда мне точно конец.

Жак снисходительно посмотрел на меня. Как там, в одном фильме? «Не волнуйся, мы тебя не больно зарежем. Чик — и ты уже на небесах». Взгляд Жака говорил примерно это.

Судья поднял руку.

Судья отступил к барьеру и махнул рукой.

Жак сразу двинулся на меня. Не торопясь, но уверенно. Дело-то привычное. Широченные плечи, руки чуть согнуты в локтях, левая нога впереди. Классическая стойка саватье. Вес тела большей частью на передней ноге, чтоб бить правой. Под электрическими лампами его тень расползлась по песку арены.

Мне ни в коем случае не надо лезть вперед. Прямого столкновения я не выдержу.

Значит, не будет прямого столкновения.

Я начал двигаться влево от француза. По дуге, вбок, все время смещаясь в сторону от его правой ноги. Жак остановился. Моргнул. Он привык, что противники стоят перед ним, как мишени. А я уходил. Непрерывно уходил в ту сторону, куда ему было неудобно бить. Правая нога оказывалась сзади, и чтобы пробить ею по мне, ему нужно было поворачиваться, а на это уходило время.

Он попробовал. Быстро развернув корпус, хлестнул правой ногой по дуге. Ботинок прошел в десяти сантиметрах от моего живота. Воздух свистнул. Если бы попал, было бы плохо. Но не он попал.

Жак, удивившись и поразмыслив, перенес вес уже на правую ногу и пошел на меня, чтобы ударить передней ногой. Хорошо. Умный. Но я закружил в другую сторону. Теперь вправо, с таким же приставным шагом, не давая ему зафиксировать дистанцию.

Он снова ударил. На этот раз левой, снизу, целясь в бедро. Я отпрыгнул назад, нога пролетела мимо и Жак по инерции провалился вперед. Еще один удар, уже прямой, носком в живот. Опять мимо. Я отскочил вбок, и Жак впустую рассек воздух ботинком.