— Ничего, брат, — пробормотал он. — Отмучился. Теперь все будет хорошо.

Рыжик лежал на боку и дышал. Неровно, с присвистом. Глаза мутные, полузакрытые, язык свесился набок. Лапы время от времени подергивались, как во сне. Хлороформ выходил из него медленно. Адскую дозу, конечно, я ему дал.

Прохор стоял у стены прозекторской, переминаясь с ноги на ногу.

— Вадим Александрович, а он точно оклемается?

— Точно, — сказал я. — Рефлексы в норме. Зрачки сужаются на свет. Через час встанет, через два будет вилять хвостом.

Прохор кивнул, но по лицу было видно, что верил он мне не до конца. Он присел на корточки и еще раз осторожно погладил Рыжика по голове. Пес дернул ухом.

— Вот ведь какой, — пробормотал Прохор. — Натерпелся, бедолага.

— Значит так, Прохор. Слушай внимательно. Сейчас заберешь его и повезешь обратно в больницу.

— Понял.

— Привяжешь во дворе на цепь, у дровяного сарая. Навес у нас уже есть, от дождя укроет. Настоящую будку потом сделаем. Думаю, Александр Павлович не будет возражать, если Рыжик станет нашим больничным псом. На довольствии, так сказать. Заслужил.

Прохор закивал.

— Это правильно. Пес хороший. Смирный.

— Подожди. Я напишу записку Лебедеву.

«Николай Сергеевич, доклад прошел успешно. Собака жива, состояние удовлетворительное. Прохор привезет ее в больницу. Прошу присмотреть. Если придет в себя окончательно, распорядитесь пожалуйста накормить его. Дмитриев».

Сложил записку, отдал Прохору.

Вдвоем мы переложили Рыжика в ящик, в котором принесли. Пес слабо заскулил, но не сопротивлялся. Вынесли, как и заносили — через черный ход и погрузили в повозку.

Я снял белый халат и протянул Прохору.

— Положи у себя. Завтра заберу.

— Сделаю.

Прохор забрался в повозку, пристроил ящик у себя в ногах. Лошадь неохотно зашагала по булыжнику. Повозка свернула за угол и исчезла.

Со двора голоса из зала заседаний слышались хорошо. Особенно крики и возгласы. Заседание продолжается, как говорил Остап Бендер.

Обойдя здание, я вошел через парадный вход. Швейцар мельком глянул на меня и отвернулся. Поднялся по лестнице. В коридоре второго этажа толпились группками люди в вицмундирах и сюртуках. Курили, размахивали руками, спорили. Дверь в зал была распахнута.

Я вошел. Никто не обратил на меня внимания. Публика разбилась на кучки, и каждая кучка шумела о своем. Ряды стульев кое-где сдвинулись,

Меня не узнали. Что ж, это было ожидаемо. Для публики существовал только Веденский, а не какой-то человек в халате, помогавший ему при демонстрации. Ну и Беликов. Ассистент — «он никто и звать его никак».

Беликова и Веденского обступили человек пятнадцать. Веденский стоял прямо, держался молодцом, хотя щеки у него горели, а на лбу блестел пот. Беликов был спокоен, как булыжник.

Грузный человек в пенсне, с холеными бакенбардами, почти кричал:

— Позвольте, но вы же понимаете, что один опыт на собаке ничего не доказывает! Один! Где серия? Где контрольная группа?

— Опытов было два, — ответил Беликов ровным голосом. — Первый на человеке. Пациент с черепно-мозговой травмой, полная обструкция дыхательных путей. Метод восстановил проходимость немедленно. Второй вы видели сами. Собака находилась в состоянии глубокого хлороформного синкопа и была реанимирована экспираторной вентиляцией.

— Двух случаев недостаточно! — в разговор вступил какой-то сухой старик. — Мы не можем рекомендовать метод на основании двух наблюдений. Это несерьезно.

— Совершенно согласен, что нужна серия, — кивнул Беликов. — Именно поэтому мы и пришли в Общество. Чтобы метод изучили, повторили, подтвердили.

Молодой военный врач в форменном кителе протиснулся вперед.

— Александр Павлович, позвольте вопрос. Допустим, метод работает. Но как вы представляете его применение в полевых условиях? Хирург должен приложить губы к трубке и дышать за раненого? Минуту? Пять? Двадцать?

— Столько, сколько потребуется, — сказал Веденский. — Пока не восстановится самостоятельное дыхание. Или пока не станет ясно, что восстановление невозможно.

— А если хирург один и вокруг двадцать раненых? Он будет дышать за одного, пока остальные умирают?

— Методу можно обучить любого фельдшера, — ответил Беликов. — И любого санитара. Даже солдат, в крайнем случае. Именно в этом его ценность. Он не требует ни оборудования, ни специальной подготовки. Только руки и трубка.

Кто-то из толпы бросил:

— А без трубки? Если трубки нет?

— Без трубки дышать рот в рот, — сказал Веденский. — Зажать нос, запрокинуть голову, вдувать воздух напрямую.

Поднялся ропот. Несколько человек одновременно опять заговорили о гигиене, о риске заражения туберкулезом, о недопустимости такого метода в приличной клинике. Веденский выждал паузу и произнес:

— Мертвому пациенту туберкулез уже не страшен.

Кто-то хмыкнул, кто-то возмутился. Человек с бакенбардами и в пенсне побагровел и отошел, качая головой. Несколько молодых врачей одобрительно кивнули.

В этот момент из-за стола президиума снова раздался металлический звон. Председатель общества звонил в колокольчик. Потом положил его и что есть силы ударил ладонью по столу.

— Господа! Господа, прошу тишины!

Гул стал стихать, хотя и не сразу. Кто-то все еще спорил вполголоса, кто-то продолжал выяснять отношения в дальнем углу. Председатель подождал, пока установится относительная тишина, и поднял лист бумаги.

— Господа, решением правления Хирургического общества Пирогова принято следующее постановление. Для проверки и научной оценки доложенного сегодня метода экспираторной реанимации создается комиссия в составе пяти членов.

Он откашлялся и начал зачитывать:

— Председатель комиссии: действительный статский советник, заслуженный профессор хирургии, доктор медицины Семен Аркадьевич Савельев.

По залу пронесся одобрительный шепот.

— Члены комиссии: статский советник, ординарный профессор госпитальной хирургической клиники Павел Николаевич Щеглов. Коллежский советник, экстраординарный профессор оперативной хирургии Виктор Карлович фон Зандер. Надворный советник, прозектор кафедры нормальной анатомии Михаил Федорович Тихвинский. Коллежский асессор, приват-доцент кафедры физиологии Алексей Дмитриевич Орлов.

Председатель положил лист и обвел зал взглядом.

— Комиссия обязуется представить заключение правлению Общества в течение месяца. Заседание объявляю закрытым.

Заседание может и закрылось, но зал опять загудел. Разговоры вспыхнули заново.

Я протолкался к Беликову. Тот стоял чуть в стороне от основной толпы.

— Александр Павлович, кто эти люди? В комиссии?

Беликов убрал платок в карман и задумался.

— Савельев, председатель, семидесяти с лишним лет. Авторитет огромный, но человек прошлого века. Консерватор до мозга костей.

— А остальные?

— Щеглов, ненамного моложе Савельева. Блестящий хирург, но с предубеждениями. Фон Зандер, под семьдесят ему, педант, любит порядок и не любит всего нового. Это, так сказать, уважаемые старички.

Он помолчал.

— Но есть Тихвинский, анатом. Вот этот должен нам поверить. Он прозектор, он каждый день работает с трупами и прекрасно знает механику западения языка. Человек порядочный. Если мы его убедим, он будет отстаивать нашу правоту.

— А пятый? Орлов?

— Орлов, физиолог. Он близок к Павлову, это вроде и хорошо, но возникает сложность. Павловская школа, понимаете ли, признает только большие серии. Десятки экспериментов, контрольные группы, статистический анализ. А у нас что? Два опыта. Один на человеке, один на собаке. Для них это пустое место.

— И что делать?

— Разбираться, — сказал Беликов. — Ставить новые опыты. Приглашать комиссию наблюдать. Могло быть значительно хуже, Вадим Александрович. Могли просто отклонить метод и отправить нас ни с чем. А так, комиссия создана, метод на рассмотрении. Главное, собака ожила. Это видели все. Этого уже не отменить.