Он держал в руке газету, сложенную вчетверо. Лицо у него было недовольное, причем недовольное очень.

— Вот, — сказал Лебедев, бросив газету на стол рядом с чайником. — Полюбуйтесь.

Газета была свежая, сегодняшняя. «Петербургский листок». Самая тиражная, вездесущая и скандальная ежедневная газета столицы. Ее читали все: от извозчиков и лавочников до чиновников и даже самих профессоров (которые, конечно, скрывали это и презрительно называли ее «бульварщиной»). «Листок» славился тем, что хлестко и цинично высмеивал интеллигенцию, обожал смаковать городские происшествия и никогда не стеснялся в выражениях, балансируя на грани фола (или даже с удовольствием за нее падая).

Душа моя начала предчувствовать что-то очень неладное.

Лебедев ткнул пальцем в третью полосу.

— Смотрите.

Предчувствия меня не обманули. На третьей полосе, в разделе городской хроники, красовался фельетон, набранный характерным мелким шрифтом «Листка». Подпись стояла внизу, под жирной чертой: «Аргус».

«Аргус», возможно, побывал на вчерашнем заседании Хирургического общества. Или, что вернее, кто-то из побывавших пересказал ему подробности.

' СОБАЧЬИ НЕЖНОСТИ В ХРАМЕ НАУКИ, или Лобызания через медную дудку

Вчера в почтенных стенах Хирургического общества Пирогова, где петербургская публика привыкла внимать седовласым светилам медицины, давали форменный балаган. Студенческая галерка ревела, почтенные профессора хватались за валерьянку и трости, а председатель едва не разбил колокольчик.

Что же случилось? А то, что молодой лекарь Тверской больницы, некий господин В., решил, видимо, что столичная хирургия изрядно заскучала. Посему он приволок на научное заседание… обыкновенную рыжую шавку.

Извольте видеть, тверские эскулапы измыслили новый способ возвращать покойников с того света. Для сего животное сперва безжалостно уморили хлороформом до полного бездыхания, приведя в ужас добрую половину зала. А затем началось такое, от чего покраснели бы и завсегдатаи портовых трактиров.

Вместо проверенных, предписанных наукой средств, коими пользуется весь цивилизованный мир, наш юный новатор всунул псу в пасть какую-то медную дудку. А далее — о, стыд! — принялся самозабвенно, с натугой дуть в нее, передавая псине дыхание собственных легких и прижимаясь лицом к собачьей морде!

Седые академики, разумеется, вознегодовали и в праведном гневе покинули бы зал, кабы не были прикованы к креслам изумлением. Подумать только: столичным врачам, людям благородного звания, предлагается вступать в этакое сомнительное сношение с пациентами!

Одно дело — вдувать свой дух в бессловесную тварь на потеху публике. Но представь себе, читатель, что на столе окажется извозчик, упившийся до беспамятства, или бродяга с Сенной площади, изъеденный чахоткой, сифилисом и дурными болезнями? Прикажете благородному доктору прикладываться губами к этой заразе через кусок латуни, уподобляясь дикарю?

Говорят, у заносчивого господина В. есть высокое покровительство в лице старшего врача больницы, статского советника Б., который сей ветеринарный цирк всячески поощряет и даже вывел на сцену некоего безымянного мастерового (скорее всего, циркового дрессировщика) в качестве ассистента.

Что ж, если тверским врачевателям так милы собачьи нежности, петербургской публике впору серьезно задуматься: стоит ли доверять свое здоровье и жизнь господам, которые путают хирургический амфитеатр с псарней, а благородную медицину — с луженым ремеслом уличного фокусника?

Аргус'

Веденский, Беликов и Кулагин были в ординаторской через минуту. Веденский первым схватил газету.

— Это… это мерзость! — Он начал задыхаться от возмущения. Худое лицо пошло пятнами, жилка на виске пульсировала. — Какая-то бульварная сволочь! Перекрутил все, оболгал, высмеял! Я поеду и разобью ему физиономию! Сейчас же!

— Кому? — не оборачиваясь, спросил Лебедев. Он сидел на сидел на стуле, смотрел в окно и казался невозмутимым.

— Этому… Аргусу! Фельетонисту!

— Вы даже не знаете, кто это.

— Узнаю! Приду в редакцию и потребую назвать имя!

Лебедев хмыкнул

— Борис Михайлович, — произнес Беликов. — Сядьте и выпейте воды.

— Александр Павлович, вы же прочитали, что там написано!

— Прочитал. К чему-то такому я был готов.

— И вы спокойны⁈

Беликов положил газету на стол, развел руками и посмотрел на Веденского поверх очков.

— А чего вы ожидали, Борис Михайлович? Мы с вами вчера вышли перед залом, набитым профессорами, и заявили, что их методы не работают. Притащили в академию живую собаку. Вдували ей в пасть воздух через трубку. Вы полагали, «Листок» напишет об этом с восторгом? Да, он с восторгом и написал. С восторгом из-за того, что ему есть над чем поиздеваться.

Веденский стиснул кулаки. На скулах проступили белые пятна.

— Они исказили все! Все перевернули! Выставили нас идиотами, шарлатанами, балаганщиками!

— Именно так и должно было случиться, — ответил Беликов не повышая голоса. — Повторяю, мы предполагали это заранее. Я говорил вам, что на нас обрушится шквал критики, даже самой низкопробной. Вы очень хорошо справлялись с эмоциями во время выступления перед залом, возьмите себя в руки и сейчас!

— Но не до такой же степени! Я поеду в редакцию и все-таки врежу ему по морде!

Беликов снял очки. Без очков его лицо выглядело старше и строже, очевидно, он это знал и пользовался этим.

— Борис Михайлович, — сказал он негромко. — Если вас облаяла собака, это не повод вставать на четвереньки и отвечать ей тем же.

Повисла пауза. Все молчали.

Веденский скривился.

— То есть мы просто проглотим это?

— Мы спокойно подумаем, что можно сделать, — подтвердил Беликов, надевая очки обратно. — А через месяц комиссия вынесет заключение. И оно будет основано на фактах, а не на фельетонах. А если вы явитесь в редакцию и устроите скандал, «Листок» с удовольствием напишет продолжение: «Молодой лекарь из захудалой больницы кинулся с кулаками на журналиста». Вот тогда вас действительно никто не станет воспринимать всерьез.

Веденский сел на стул.

— Это несправедливо, — сказал он. — Какой-то придурок может писать все, что ему вздумается, и ничего с этим не сделаешь.

— Разумеется, — согласился Беликов. — Но, боюсь, справедливость и медицина нередко живут на разных улицах. Впрочем, одно утешение у нас есть.

— Какое?

— «Листок» читают сотни тысяч человек. Теперь они знают о нашем методе. Из них, допустим, половина посмеется и через час забудет. Другая половина — через день. Но тысяча запомнит. А среди этой тысячи найдутся врачи, фельдшеры, студенты. И это уже очень хорошо. Они кривляниям так называемых журналистов не поверят.

Веденский молчал. Желание набить морду фельетонисту у него, кажется, все равно не пропало.

Беликов это, судя по всему, хорошо понял. Он смотрел на Веденского молча и с некоторой иронией.

— Я найду этого мерзавца, — сказал Веденский. — Выясню, кто он, и набью ему морду.

— Борис Михайлович, — Беликов откинулся на спинку стула. — Вы всерьез собираетесь ехать в редакцию бульварного листка и бить кого-то по лицу?

— Да!

— И чего вы этим добьетесь?

Веденский открыл рот, но ничего не сказал. Пятна на скулах не проходили.

— Завтра во всех газетах напишут, что ординатор городской лечебницы избил журналиста, — спокойно продолжил Беликов. — Прекрасная реклама для нашего метода. И прекрасная репутация для больницы.

Веденский отвернулся к окну.

— Послушайте меня внимательно, — сказал Беликов

Веденский сел.

— Бульварная газета живет один день, — сказал Беликов. — Завтра они напишут про утопленника в Фонтанке, послезавтра про пожар на Выборгской, и через неделю ни один человек не вспомнит про этот фельетон. А вот научная статья в серьезном журнале останется навсегда. На нее будут ссылаться через десять, двадцать, пятьдесят лет. Вот это и есть настоящий ответ.