Но это был её шаг.

И она его сделала.

К полудню дворец уже знал, что бывшая герцогиня покидает восточное крыло с ларцом свадебной ткани.

Слуги старались не смотреть открыто, но коридоры шептали. Дамы, вчера наблюдавшие примерку, наверняка уже разнесли по половине дворца, что леди Арн не упала на колени перед Селестой и заставила ткань принять посадку. Другая половина, вероятно, обсуждала, что герцог всё-таки выпустил бывшую жену из дворца — то ли из великодушия, то ли потому, что не хотел держать рядом женщину, ставшую слишком неудобной.

Элира шла прямо.

На ней было всё то же бледное платье, но волосы теперь были убраны просто, без дворцовой изысканности. На запястье белел след от снятого обруча. В руках она несла шкатулку с инструментами. Ларец с тканью, по её требованию, держали два дворцовых носильщика, но Элира шла рядом и ни на миг не выпускала его из виду.

У главной лестницы их ждала Селеста.

Конечно, ждала.

Сегодня она была в жемчужно-сером, скромном и безупречном. Рядом стояли две её дамы, одна из них — светловолосая, с зелёной лентой на рукаве.

Элира остановилась.

Пальцы на шкатулке сжались сами собой.

Светловолосая дама отвела глаза слишком быстро.

— Леди Элира, — сказала Селеста. — Я услышала, что вы уезжаете в город. Надеюсь, это не из-за вчерашней примерки? Мне было бы неприятно думать, что я стала причиной вашего решения.

— Не беспокойтесь, леди Селеста. Вы не причина. Вы обстоятельство.

Одна из дам прикусила губу, будто пряча улыбку или возмущение.

Селеста опустила глаза.

— Я только хотела пожелать вам удачи. Всё-таки работать в старом ателье после жизни во дворце, должно быть, непросто.

Элира посмотрела на неё внимательно.

— Работать после жизни во дворце, думаю, будет легче, чем жить во дворце без права работать.

Селеста подняла взгляд.

Мягкий. Прозрачный. Почти сочувственный.

— Вы удивительная женщина. Многие на вашем месте предпочли бы тишину.

— Я заметила. В этом доме тишину особенно ценят, когда она чужая.

Рейнар, стоявший чуть ниже у подножия лестницы, повернул голову. Он слышал. И, судя по лицу, предпочёл бы не слышать.

Селеста шагнула ближе.

— Я верю, что платье получится прекрасным.

— Оно получится честным.

Пауза.

На этот раз Селеста не сразу нашла ответ. Совсем недолго, но Элире хватило, чтобы увидеть: слово задело.

— Разве это не одно и то же? — спросила новая невеста.

— Не всегда.

Элира перевела взгляд на светловолосую даму с зелёной лентой.

— Кстати, если кто-нибудь найдёт серебряный челнок из моей шкатулки, буду признательна за возвращение. Без него некоторые швы занимают больше времени.

Дама побледнела.

Селеста не повернулась к ней. Не выдала ни удивления, ни тревоги. И этим сказала больше, чем могла бы сказать словами.

— Как неприятно, — произнесла она. — Надеюсь, потеря быстро найдётся.

— Я тоже.

Элира пошла дальше.

У самых дверей дворца она всё же обернулась. Рейнар стоял на лестнице, отделённый от неё несколькими ступенями, служанками, носильщиками, охраной и вчерашним разводом. Селеста была чуть выше, в сером платье, идеально вписанная в каменное великолепие Вейров.

Они выглядели как будущая пара древнего дома.

Почти.

Если не знать, что свадебная ткань уже написала приговор их брачной ночи.

Город встретил Элиру шумом.

После тяжёлой дворцовой тишины столица казалась живой до грубости. Колёса экипажа стучали по мостовой, торговцы перекликались, где-то звонил колокол, по узким улицам тянуло горячим хлебом, мокрым камнем и речной прохладой. Люди оборачивались на герб Вейров на дверце экипажа. Потом замечали женщину внутри — без герцогского браслета, с бледным лицом и прямой спиной — и начинали шептаться.

Слухи действительно бежали быстрее лошадей.

У первой площади кто-то узнал её.

— Это она? Бывшая герцогиня?

— Та, что будет платье шить?

— Для новой, представляешь?

— Вот позор-то…

Элира смотрела в окно, не опуская занавеску. Пусть видят. Спрятаться сейчас значило признать, что они имеют право стыдить её за чужую жестокость.

Малая мастерская Арн стояла в нижнем квартале, на улице Серебряной Нити.

Название оказалось красивее самой улицы. Дома здесь теснились друг к другу, вывески висели криво, мостовая была неровной, а над лавками тянулись верёвки с простыми тканями и рабочими фартуками. Когда экипаж остановился перед узким двухэтажным зданием с потемневшей вывеской, Элира несколько секунд просто смотрела.

“Ателье Арн. Обрядовые и городские наряды”.

Последние два слова почти стёрлись.

Окна первого этажа были мутными от пыли. Дверь рассохлась, латунная ручка почернела. Витрина пустовала, если не считать старого манекена без руки и выцветшей ленты, забытой на его плече. Рядом с порогом рос сорняк, упрямо пробившийся между камнями.

Вот её свобода.

Почти разорённая, пыльная, с кривой вывеской.

Но своя.

Охранник у двери экипажа открыл рот, вероятно, чтобы предложить помощь, но Элира уже вышла сама. Люди на улице замедляли шаг. Кто-то узнавал герб на ларце, кто-то — её лицо, кто-то просто чувствовал запах скандала.

Носильщики поставили ларец внутри, на старый прилавок. Охранник остался у входа снаружи, как и было условлено. Экипаж уехал, оставив после себя шум колёс и несколько десятков любопытных взглядов.

Элира закрыла дверь ателье.

Внутри пахло пылью, деревом и заброшенной тканью.

Она прошла по комнате медленно, не позволяя разочарованию стать сильнее. Помещение было меньше восточной мастерской, зато правильным по-своему. Два больших окна на улицу, рабочий стол у задней стены, полки, старые ящики, примерочная ширма с потрескавшейся росписью. На втором этаже, вероятно, были комнаты для жилья. В углу валялась сломанная рама, на полу — обрывки упаковочной бумаги, в камине — холодная зола.

Прежняя Элира когда-то здесь работала.

Память поднялась осторожно, не болезненно, почти тепло: смех молодых заказчиц, строгая наставница у окна, золотой свет на катушках, первый самостоятельный заказ, гордость рода Арн, ещё не стёртая долгами и браком. Потом — закрытые ставни, редкие письма, чужой приказ не принимать клиентов без разрешения дома Вейр.

Элира поставила шкатулку на стол.

— Ну что, — сказала она тихо пустому ателье. — Нас обеих списали слишком рано.

Она начала с окон.

Не потому, что это было важнее ткани, а потому что грязные окна не пропускали свет, а без света любая мастерская превращалась в кладовую. В подсобке нашлись ведро, жёсткая тряпка и старая щётка. Вода в колодце во дворе была холодной, верёвка — жёсткой, но через полчаса первое стекло стало почти прозрачным.

Люди на улице начали останавливаться чаще.

Сначала смотрели с удивлением: бывшая герцогиня сама моет окна. Потом с насмешкой. Потом, когда она распахнула створки, вынесла на порог сломанный манекен и принялась вытряхивать пыль из старой вывески, насмешка стала менее уверенной.

Работа руками была странным утешением. В дворце любое движение превращалось в повод для чужой оценки. Здесь движение имело смысл: протёрла — стало чище; подняла — освободилось место; выбросила старую бумагу — комната стала легче дышать.

К вечеру ателье всё ещё выглядело бедно, но уже не мёртво.

На чистом прилавке лежала белая основа в закрытом ларце. На полках выстроились найденные катушки. Сломанная рама была разобрана. Пол подметён. Окна открыты. Над дверью Элира собственноручно оттёрла потемневшую вывеску так, что слово “Арн” снова стало читаться с улицы.

И именно тогда в дверях появилась первая женщина.

Она стояла на пороге нерешительно, придерживая руками тёмную накидку. Ей было около тридцати, лицо усталое, но не слабое. На пальце виднелся след от кольца, которого уже не было, — такой же красноречивый, как след брачного обруча на запястье Элиры.