Но правда была сложнее, а Элира слишком устала от чужой лжи, чтобы позволить себе собственную.

— В том числе, — сказала она. — Но не потому, что вы заслужили.

Рейнар принял это без возражения.

— Знаю.

— Не уверена.

— Уже знаю.

Она подняла на него глаза.

Синий огонь отражался в его зрачках, делая драконье золото темнее. Он выглядел не сломленным, нет. Рейнар Вейр не был человеком, которого легко сломать. Но впервые рядом с ним не чувствовалось той каменной правоты, которой он отгородился от неё в день развода.

— Когда всё закончится, — сказал он, — я отвечу за то, что сделал.

— Удобно говорить “когда всё закончится”. До этого момента можно ничего не менять.

— Нет. Не можно.

Он опустил взгляд на стол, на платье, на её руки.

— Развод был не только моим решением.

Игла остановилась.

Тессия перестала дышать так демонстративно, что это почти стало слышно. Мирта замерла у коробки с нитями. Архивариус поднял голову от журнала, но писать не перестал.

Элира медленно положила иглу на ткань.

— Продолжайте.

Рейнар не отвёл взгляда.

— Совет давил давно. Сначала после первой церемонии, когда клятвенный круг сорвался и Лиарна Арн приняла удар обряда на себя. Потом после каждого года, когда дом Вейр не получал укрепления линии. Мне говорили, что ваш род опасен. Что мастерские Арн связаны с ошибкой той ночи. Что пока вы рядом со мной, родовой огонь не даст Вейрам наследного будущего. Что если я не разорву брак сам, Совет найдёт способ признать вас виновной в нарушении церемониального долга.

Элира слушала спокойно.

Слишком спокойно, потому что внутри всё стало холодным и ясным.

— И вы решили сделать это первым, чтобы выглядеть милосердно?

Он сжал пальцы.

— Я решил, что так оставлю вам хотя бы мастерскую и содержание. Что если спорить дольше, Совет заберёт всё.

Тессия тихо, почти ласково сказала:

— Как щедро.

Рейнар не посмотрел на неё.

— Это не оправдание.

— Нет, — сказала Элира. — Не оправдание.

— Я знаю.

— Вы не просто подписали развод. Вы сделали его публичным. Вы позволили им смотреть. Позволили Селесте стоять рядом. Позволили мне узнать о последнем заказе при всех.

Голос не сорвался. И от этого каждое слово было тяжелее.

— Я думал, что если всё будет оформлено Советом, никто не сможет позже оспорить условия и забрать у вас остатки.

— Остатки, — повторила Элира. — Какое точное слово.

Он побледнел.

Она снова взяла иглу.

— Вы правы только в одном, Рейнар. Совет давно давил. Возможно, вас обманули. Возможно, пугали родом, огнём, будущим Вейров и старыми ошибками Арн. Но жестокость была вашей. Молчание было вашим. Решение не слушать меня семь лет — тоже ваше.

Он стоял неподвижно.

— Да.

Одно слово.

Без защиты. Без “но”. Без попытки вернуть себе право быть менее виноватым.

Элира сделала следующий стежок.

Ткань под иглой вспыхнула мягким белым светом и тут же погасла, принимая линию. Платье не отвергло её руки. Не отвергло правду, сказанную рядом с ним. Это было странное облегчение: не радость, не прощение, а подтверждение, что хотя бы ткань не требовала от неё немедленно стать великодушной.

— Тогда не просите сейчас доверия, — сказала она.

— Не прошу.

— Не ждите, что признание всё исправит.

— Не жду.

— И не думайте, что если я шью платье до конца, то делаю это ради вас одного.

Рейнар тихо ответил:

— Я уже понял.

Она взглянула на него.

— Нет. Вы только начали.

Он склонил голову.

И это было не поклоном герцога перед мастерицей. Не изысканной вежливостью древнего дома. Просто мужчина, который наконец услышал цену собственного молчания и не нашёл слов, чтобы сделать её меньше.

Элира вернулась к платью.

До рассвета оставалось совсем немного. За окнами мастерской серела ночь, синий огонь в чаше стал ровнее, а белая ткань под её руками постепенно превращалась в нечто большее, чем наряд для ложной невесты. Чёрные перья на рукаве больше не выглядели пятном. Они стали запертой птицей внутри узора, окружённой белыми нитями свидетельства. Внутренний подол держал линию клятвы. Серебряный челнок прошёл последний круг и лёг на стол с тихим звоном.

Элира закрепила финальный узел.

Не замкнула ловушку полностью — это должно было случиться только у родового огня, в момент, когда Селеста произнесёт клятву. Но теперь платье было готово принять ложь и не дать ей спрятаться.

Мирта выдохнула первой.

Тессия потерла глаза и сказала:

— Никогда больше не соглашусь работать в древнем доме. Разве что за двойную плату и право ругаться в журнал.

Архивариус, не поднимая головы, сухо произнёс:

— Ваше замечание в журнал не внесено.

— А зря. Потомки многое потеряют.

Элира почти улыбнулась.

Почти.

Рейнар смотрел на платье.

— Что будет завтра?

Элира провела ладонью над белым подолом, не касаясь ткани.

— Если Селеста произнесёт чистую клятву, платье останется белым.

— А если нет?

Она подняла глаза.

— Тогда молчать уже не сможет никто. Ни она. Ни Совет. Ни вы.

Глава 10. Свадьба предателя

Утро пришло не светом, а звоном.

Сначала в дальних коридорах дворца ударили малые колокола — не празднично, а строго, будто напоминая каждому камню, что сегодня дом Вейр должен был принять новую герцогиню. Потом откликнулись створки окон, распахнутые слугами в главном крыле. По мрамору заспешили шаги, где-то потянули тяжёлые цепи церемониальных светильников, и по воздуху прошёл запах прогретого камня, белого воска и ткани, которую слишком долго держали под напряжением.

Элира сидела у рабочего стола в мастерской клятв и смотрела на платье.

Оно было готово.

Не завершено до конца — нет. Последний ответ должен был дать родовой огонь, не она. Но всё, что зависело от её рук, было сделано. Белая ткань лежала на подставке мягкими, почти живыми складками. Высокий ворот сохранял чистую линию, подол держал круг клятвы, двойные рукава скрывали сеть свидетельских нитей, а у правого запястья чёрные перья, обведённые белым, больше не выглядели случайным пятном. Они стали частью узора. Той частью, которую нельзя было не заметить и нельзя было объяснить небрежностью мастерицы.

Мирта стояла у окна и аккуратно заворачивала серебряный челнок в чистое полотно. Тессия, устроившись на низкой скамье, чинила обожжённый край выкройки Линары, хотя глаза у неё слипались от бессонной ночи. Архивариус спал прямо за пюпитром, положив щёку на раскрытый журнал, но пальцы всё ещё держали перо, словно он боялся пропустить хоть один стежок даже во сне.

Рейнар ушёл незадолго до рассвета.

Не простившись.

Он просто приказал усилить охрану у мастерской, велел Гардену никого не впускать без согласия Элиры и задержался у двери на несколько секунд дольше, чем требовала необходимость. Элира видела это краем глаза, но не подняла головы. После его признания о Совете между ними повисло слишком много невысказанного. И она не собиралась первой облегчать ему эту тяжесть.

Теперь, в утреннем свете, признание казалось ещё резче.

Развод был не только его решением.

Совет давил.

Он хотел оставить ей хотя бы остатки.

Элира провела пальцем по краю стола, где за ночь осталась тонкая белая пыль от ткани. Хотел. Решил. Позволил. Молчал. Все эти слова не отменяли друг друга. Вина не становилась меньше оттого, что рядом с ней находился чужой расчёт. Совет мог давить сколько угодно, но именно Рейнар стоял в зале и говорил с ней так, будто она уже стала частью прошлого, которую надо убрать с дороги.

— Госпожа, — тихо сказала Мирта.

Элира подняла глаза.

— Что?

— За дверью пришли мастерицы.

Тессия сразу выпрямилась.

— Какие ещё мастерицы?

Мирта неловко поправила край передника.