— Вы можете идти. И запомните: сегодня ночью вы не видели ни букв, ни ткани, ни меня у стола. Вы оставили свечи у двери и ушли.

— Да, леди.

Мирта поставила подсвечник, положила полотна на край кресла и вышла через основную дверь, на этот раз осторожно прикрыв её за собой. Элира осталась в мастерской одна, но одиночество уже не казалось пустым. В нём появились факты.

Кто-то раньше портил платья прежней Элиры.

Кто-то забрал серебряный челнок.

Кто-то из свиты Селесты уже добрался до её инструментов.

А ткань написала предупреждение, которое нельзя было объяснить ни ревностью, ни усталостью, ни случайным пятном.

Элира аккуратно сложила основу, спрятала её в ларец и закрыла крышку. Потом достала из нижнего ящика первый эскиз с перечёркнутой короной, положила рядом обрывок бумаги с утром замеченным знаком и долго смотрела на три вещи: корону, чёрную нить, острый узор, похожий на перо или трещину.

Птица на броши Селесты.

Чужой знак на подоле.

Драконья корона, перечёркнутая чёрной нитью.

Всё это было связано, но пока не складывалось в доказательство.

Зато складывалось в решение.

Она не может оставаться во дворце под замком, где каждую ночь к её ткани ведёт служебная дверь, а её инструменты исчезают из шкатулки. Рейнар может называть это защитой договора сколько угодно. Для Элиры это было не защитой, а удобным способом держать её рядом, следить за каждым стежком и первым же подозрением обвинить во всём.

Если она хотела работать, ей нужна была своя территория.

Не восточная мастерская Вейров.

Её мастерская.

Малая мастерская Арн, которую Рейнар вчера бросил ей как кость после развода.

К утру Элира уже знала, что скажет.

Рейнар пришёл раньше Гардена.

Она услышала его шаги за несколько мгновений до стука. В этом тоже была странность: он мог входить без спроса, мог приказать открыть дверь, мог явиться с управляющим и очередным документом. Но постучал. Дважды, сдержанно, будто всё ещё помнил её слова о мастерской.

— Войдите, — сказала Элира.

Он вошёл и сразу посмотрел на ларец.

Не на неё.

На ткань.

— Мастерская была заперта? — спросил он.

— Снаружи или изнутри?

Рейнар перевёл взгляд на неё.

— Уточните.

— Снаружи — да. Изнутри — как оказалось, не полностью. В боковой стене есть дверь в бельевую. Через неё ночью вошла служанка.

Его лицо изменилось не сразу. Только глаза стали жёстче.

— Кто?

— Мирта. Принесла полотна и свечи. Испугалась не меньше меня.

— Она видела ткань?

Элира выдержала паузу.

— Ткань была закрыта.

Полуправда снова оказалась единственным безопасным вариантом. Она не могла сказать ему о надписи. Не в мастерской, не без доказательств, не после того, как он уже предупредил её о мести.

— Боковую дверь сегодня же заложат печатью, — сказал Рейнар.

— Не нужно.

— Это не просьба.

— Разумеется. В вашем исполнении забота редко выглядит как просьба.

Он посмотрел на неё с тем самым усталым раздражением, за которым вчера пряталось что-то похожее на сомнение.

— Элира.

— Я покидаю дворец.

Воздух между ними будто застыл.

Рейнар медленно выпрямился.

— Нет.

Одно слово. Короткое, железное, привычное.

Элира почти физически почувствовала, как прежняя хозяйка тела внутри неё отшатнулась от этого тона. Семь лет таких “нет”, сказанных без объяснений, без права на возражение, без уважения к её ремеслу, должно быть, были куда страшнее одного публичного развода.

Но нынешняя Элира уже знала цену покорности.

— Да, — сказала она. — Я приняла договор, но не соглашалась жить под замком в крыле, где к ткани можно войти через служебную дверь, а мои инструменты проходят через чужие руки.

Рейнар нахмурился.

— О каких инструментах речь?

— Из моей шкатулки исчез серебряный челнок.

Теперь реакция была настоящей. Едва заметной, но настоящей. Его взгляд резко метнулся к шкатулке, потом к ларцу, потом снова к Элире.

— Вы уверены?

— Я знаю его место. Углубление пустое.

— Почему не сообщили сразу?

— Вчера вечером мне было некому сообщать, кроме запертой двери. А утром вы пришли сами.

Он подошёл к шкатулке. Не открыл, только посмотрел на герб Арн на крышке. Впервые Элира увидела на его лице не раздражение и не холодную уверенность, а короткую тень памяти.

— Этот челнок принадлежал вашей наставнице, — сказал он.

Элира медленно вдохнула.

Значит, он помнил.

Не всё. Но это — помнил.

— Тогда вы понимаете, почему я не могу работать здесь.

— Напротив. Именно поэтому вы должны оставаться под охраной.

— Под охраной из тех же людей, которые пропустили посторонних к моим вещам?

Он сжал челюсть.

Попала.

— Я разберусь.

— Разбирайтесь. А я буду работать в малой мастерской Арн.

— Там нет нужной защиты.

— Зато там хотя бы замки будут мои.

Рейнар подошёл ближе. Его присутствие, как всегда, заняло слишком много пространства, но теперь Элира не отступила. Между ними стоял рабочий стол, ларец с тканью и всё, что вчера ещё связывало её с домом Вейр сильнее, чем ей хотелось признавать.

— Вы понимаете, что город уже знает о разводе? — спросил он. — Стоит вам выйти за ворота, слухи начнутся до того, как вы доберётесь до нижнего квартала.

— Они уже начались.

— Вас будут унижать.

— Меня вчера развели перед Советом и заставили шить платье для вашей новой невесты. Боюсь, столице придётся постараться, чтобы удивить меня чем-то новым.

В его глазах вспыхнуло золото. Не ярость. Боль? Нет, слишком рано для боли. Скорее неудобство от правды, которую нельзя было оспорить.

— Вы не знаете, как жесток город к тем, кто падает с высоты.

— Зато я знаю, как душно на высоте, где тебя держат за горло.

Он замолчал.

Элира видела, как внутри него борются привычный приказ и необходимость учитывать то, что он сам же произнёс вчера при Совете. Сохраняет малую мастерскую Арн. Получает расчёт по договору. Покидает дворец после завершения работы. Он хотел оставить её во дворце до конца платья, но кража инструмента изменила положение. Теперь, если он запретит ей уходить, это станет уже не защитой договора, а признанием, что дом Вейр не способен обеспечить безопасность обрядовой работы.

И она сказала это вслух:

— Если герцог Вейр официально заявит, что мастерская Арн недостаточно безопасна для платья, Совет может спросить, почему именно эту мастерицу признали единственной подходящей. А если дом Вейр не способен защитить ткань в собственном дворце, вопрос будет ещё неприятнее.

Рейнар посмотрел на неё долго, почти с мрачным интересом.

— Вы быстро учитесь.

— Меня хорошо учили вчера.

На этот раз он не ответил сразу.

Потом сказал:

— Ткань будет сопровождать охрана.

— Нет.

— Это не обсуждается.

— Тогда платье останется без первого шва, пока вы не найдёте другого мастера.

— Вы угрожаете сорвать договор?

— Я напоминаю, что договор требует работы мастерицы, а не присутствия ваших стражников у каждого стежка. Один охранник у двери снаружи мастерской. Не внутри. Не возле стола. Не возле ткани.

— Двое.

— Один.

— Элира.

— Милорд.

Пауза вышла почти нелепой: два человека, вчера разведённые перед Советом, торговались не о чувствах, не о прошлом, не о будущем, а о том, сколько чужих глаз будет смотреть на белую ткань.

Рейнар первым отвёл взгляд.

— Один у двери. Гарден проверит помещение до вашего приезда.

— Гарден не войдёт в рабочую комнату без меня.

— Вы снова ставите условия.

— Я снова работаю.

Он выдохнул медленно.

— Через час экипаж будет готов.

— Мне понадобится забрать все мои вещи, не только те, что вам уже позволили отдать.

— Опись не завершена.

— Завершайте быстрее.

В его глазах мелькнуло то самое раздражённое удивление, с которого, кажется, началось его новое знакомство с женщиной, которую он считал хорошо изученной. Элира не испытывала от этого торжества. Торжествовать было рано. Она добилась права выйти из дворца, но не свободы. Впереди был город, слухи, старое ателье, неизвестный враг и платье, которое, по собственному предупреждению, могло стать началом падения целого рода.