Хорошо. Это может быть… хорошо. Мы едим в тишине, держа руки как можно дальше друг от друга. Но, по крайней мере, мы не ругаемся.

И вот, когда я уже начинаю думать, что между нами установилось некое подобие перемирия, когда я решаю, что он способен не быть козлом хотя бы несколько минут, он произносит:

— Зачем кому-то вроде тебя так отчаянно стремиться в этот поход?

Я прищуриваюсь.

— Кому-то вроде меня?

Он берет гриб. Отправляет его туда, где, как я предполагаю, действительно находится рот.

— Хрупкой. Слабой.

Надо было оставить его подыхать с голоду.

Ярость закипает под кожей. Мне приходится напоминать себе, зачем я с ним сотрудничаю. Зачем я его кормлю.

— Прошу прощения, но, несмотря на твое бессмертное эго, ты тоже вполне себе человек. Такой же хрупкий, как и я.

Он наклоняет голову — жест абсолютного высокомерия; очевидно, он в корне не согласен с этим утверждением.

Я закатываю глаза.

— Я здесь ради мести, — говорю я просто. — А ты?

Судя по последовавшему молчанию, мой ответ его удивил. Полагаю, это звучит шокирующе. Большинство тех, кто пускается в этот путь, охотятся за магией. Он обдумывает ответ какое-то время.

— Можно сказать, что у меня схожая цель, — он снова переводит взгляд на разложенную еду.

Я хмыкаю.

— И кто же оказался настолько туп, чтобы тебя разозлить? — спрашиваю я, гадая, видели ли эти безумцы его с мечом в руках.

Очень медленно он снова поднимает голову ко мне. Я чувствую, как его взгляд впивается в мой, хотя и не вижу его глаз. Его голос звучит как зазубренная сталь по камню:

— Не знаю, Арис. Тебе это, кажется, удается довольно часто.

Арис.

Он впервые произносит мое имя, и по коже пробегают мурашки. То, как он это делает… его голос будто одновременно ласкает и высмеивает его… заставляет мое сердце сбиться с ритма.

Но есть кое-что еще.

— Откуда ты знаешь мое имя?

Я никогда ему не говорила. Я даже не уверена, что Смотритель его выкрикивал. И я абсолютно убеждена, что он не помнит тот день, два года назад, когда мы встретились впервые.

Он молчит.

Я не спрашиваю снова. Вместо этого я одаряю его приторной улыбкой, стараясь игнорировать странный трепет в груди.

— Что я могу сказать? Я тебя ненавижу. Уверена, я не первая.

Кажется, моя ненависть его не удивляет. Вероятно, он привык к тому, что враги повсюду. Он просто продолжает смотреть на меня из темноты своего капюшона, и я закатываю глаза.

— Это грубо, знаешь ли. Не снимать капюшон. Я даже не вижу, как ты на меня пялишься.

Рэйкер лишь качает головой и возвращается к грибам.

Остатки еды мы доедаем в тишине. Когда всё заканчивается, я аккуратно складываю лист квадратом. Поднимаю взгляд и, к своему шоку, вижу, что он что-то мне протягивает.

Свою воду.

Мгновение я просто смотрю на флягу. Моргаю. Собираюсь отказаться. Но в итоге беру её. Не сводя взгляда с того места, где должны быть его глаза, я медленно подношу её к губам. Делаю глоток. Стараюсь не стонать от того, как приятно чистая вода стекает по моему пересохшему горлу.

Я протягиваю её обратно, но он встает.

— Оставь себе, — бросает он грубо. И я знаю, что дело не в щедрости или заботе обо мне. Я просто это чувствую.

«Я вызываю у тебя отвращение, верно?»

«Ты даже не представляешь какое».

Он оставил её мне, потому что не хочет пить из того, чего касались мои губы.

Всё следующее утро мы не разговариваем; грязь под ногами постепенно сменяется сухой землей. Любая надежда на чистую воду угасает: багровые ручьи темнеют еще сильнее, превращаясь в густой металлический деготь с маслянистым блеском. Солнце, словно чей-то глаз, сверлит меня взглядом, обдавая нещадным жаром. Мне удается растянуть флягу Рэйкера на большую часть дня, но вскоре жажда возвращается.

Ближе к вечеру Рэйкер бросает свой рюкзак на очередном берегу реки и безмолвно исчезает в зарослях на охоту.

— Со мной всё в порядке, спасибо, что спросил, — бросаю я ему вдогонку, когда он уже давно скрылся за деревьями. Я вздыхаю.

Если бы только моим попутчиком был хоть кто-то другой. Буквально кто угодно.

Мое тело ломит от усталости, оно истощено. Ноги подкашиваются рядом с этим зловонным потоком, но я вытягиваю меч из ножен. Делаю глубокий вдох.

А затем повторяю то же рубящее движение, которое отрабатывала раньше.

И я не спотыкаюсь. Я удерживаю стойку.

Я держу равновесие. Я едва не расплываюсь в улыбке, понимая, что прошлый раз не был случайностью. Внезапный импульс проходит сквозь металл, отдаваясь в моей крови.

Я напрягаюсь.

Возможно, я схожу с ума. Но клянусь, мой меч только что… поздравил меня?

Может, это обезвоживание. Или одиночество. Или металл действительно со мной общается. Что бы это ни было… это именно тот толчок, в котором я отчаянно нуждаюсь.

Пора проверить, смогу ли я сделать это, меняя стойки.

Не могу.

Вообще-то я едва не разрубаю себе бедро, когда клинок заносит вперед.

Снова.

Мышцы горят, пока я переставляю ноги, сгибаю и выпрямляю колени, но каждый раз, когда меч делает рубящее движение, я теряю баланс. Кажется невозможным делать и то, и другое одновременно.

Но ведь когда-то я это освоила — с клинком попроще, переходя от деревянных тренировочных мечей к настоящим, еще ребенком вместе со Стелланом.

Я смогу сделать это снова.

Я так сосредоточена на смене стоек, что даже не замечаю, как в лесу по ту сторону реки воцарилась гробовая тишина.

Я даже не вижу сияющего меча…

Пока он не оказывается у моего горла, отбрасывая багровый свет в точности под цвет крови.

У меня перехватывает дыхание. Все вопросы о том, почему этот меч светится, отступают на второй план перед тем фактом, что мой пульс сейчас бьется прямо о его металл.

Я медленно поворачиваю голову в сторону и встречаюсь с сияющим взглядом. Передо мной бессмертный; его кожа сухая и потрескавшаяся — видимо, именно это происходит с теми, кто проводит слишком много времени в этой гнили.

— Какой прелестный меч, — шепчет он со странным, певучим акцентом. — Его Светлости он очень понравится.

Я кричу так громко, как только могу.

Затем эфес сияющего красного меча обрушивается на мою голову, и мир погружается во тьму.

ГЛАВА 18

Меня тащат за руку по грязи.

Другая моя рука намертво вцепилась во что-то твердое.

— Какого хрена она всё еще не выпустила свой меч? — произносит кто-то незнакомый, когда меня, наконец, перестают волочить. Мою вторую руку бесцеремонно отпускают.

Раздается еще один голос:

— Он не сдвинется без неё. Нам пришлось дергать её за ниточки, как марионетку, чтобы притащить его сюда.

Желчь подступает к горлу. Висок нещадно ноет там, где по нему прилетел удар тем странным сияющим мечом.

Мужчина издает смешок:

— Говоришь, дергали её за ниточки? — Пауза; я кожей чувствую, как он меня осматривает. — Надеюсь, вы вдоволь наигрались.

— Не так много, как мне бы хотелось.

Мне требуется вся воля мира, чтобы не распахнуть глаза и не нанести удар. Но в голове всё еще стучит. Чувства возвращаются медленно. И их здесь слишком много — силы явно не равны.

— Красивый меч, — говорит кто-то третий. Он замолкает. Я слышу, как шуршит земля под его ногами. — Надо убить её. Заберем его себе.

Возвращается тот самый голос, что я слышала в лесу, с его характерным певучим ритмом:

— Молчать. Его Светлость сам с ней покончит. Его Светлость будет доволен. — Он радостно напевает. — И нас ждет награда…

— Тогда давайте бросим её туда, — огрызается один из мужчин, явно теряя терпение.

Бросят? Куда?

— Не раньше, чем его призовут.

Я слышу, как шаги удаляются. Затем снова голоса. Двое обсуждают мой меч… а затем мое тело.

— Человек. Славная, теплая, — произносит один из них. Холодный, сухой, как кость, палец проводит по моей щеке. Мои руки дрожат, зудят, умоляя позволить мне убить его. — И мягкая. Кто-то дергает меня за прядь волос, выбившуюся из прически.