Ханна (снизу веранды). Вы сами с собой разговариваете.
Шеннон. Нет, с вами. Я знал, что оттуда вы меня слышите, но поскольку я вас не вижу, то смог легче все высказать, понимаете?..
Нонно. Сказанье не из дивных, сладких песен –
О жизни той, где правят мрак и плесень…
Ханна (возвращаясь на веранду). Я поближе рассмотрела привязанную там игуану.
Шеннон. Правда? И как она вам? Очаровательная? Привлекательная?
Ханна. Нет, отнюдь не привлекательная. И, тем не менее, я думаю, ее нужно отпустить.
Шеннон. Известно, что игуаны откусывают себе хвосты, когда их за них привязывают.
Ханна. Эту привязали за шею. Она не может откусить себе голову, чтобы вырваться из пут, мистер Шеннон. Можете посмотреть на меня и честно сказать, что вы не знаете, что она способна испытывать боль и страх?
Шеннон. Вы хотите сказать, что она – одно из творений Божьих?
Ханна. Если вам так хочется поставить вопрос – то да. Мистер Шеннон, прошу вас, обрежьте веревку, отпустите ее, а? Потому что если этого не сделаете вы, то сделаю я.
Шеннон. Мисс Джелкс, а вот вы можете посмотреть на меня и честно сказать, что это пресмыкающееся, привязанное под верандой, беспокоит вас лишь потому, что его положение напоминает предсмертные усилия вашего дедули, пытающегося закончить свое последнее стихотворение?
Ханна. Да, я…
Шеннон. Не трудитесь продолжать. Нынче вечером мы поиграем в Бога, как дети играют в домики с разбитыми ящиками и коробками. Идет? Сейчас Шеннон спустится вниз с мачете в руках и освободит эту проклятую ящерицу, чтобы та сбежала обратно в кусты, потому что Бог этого не сделает, а мы поиграем в Бога.
Ханна. Я знала, что вы это сделаете, и спасибо вам за это.
Шеннон спускается по ступенькам веранды с мачете в руках. Наклоняется рядом с кактусом, скрывающим игуану, и быстрым, резким движением перерубает веревку. Смотрит вслед убегающей ящерице, пока неясное возбужденное бормотание из третьего номера становится все громче. Затем внезапно слышится крик Нонно.
Нонно. Ханна! Ханна! (Она бросается к нему, в то время как он выезжает в кресле-каталке из номера на веранду.)
Ханна. Дедушка! Что случилось?
Нонно. Я! Кажется! Его! Закончил! Быстро, пока не забыл… карандаш, бумагу! Быстро! Прошу тебя! Готово?
Ханна. Да, все готово, дедушка.
Нонно (громко и величественно).
С каким смиреньем ветка апельсина
Глядит в светлеющее небо у залива,
Глядит без крика, без молитвы
И без отчаянья на поле битвы.
В час темный, когда ночь сокроет древо,
Пройдет расцвет лучистого напева,
Чтоб больше не вернуться, а оттуда
Родится новая история, как чудо.
Сказанье не из дивных, сладких песен –
О жизни той, где правят мрак и плесень.
И, наконец, ломающийся стебель,
Падет на землю, а оттуда в гребень
Соитья, не ведущего к исходу
Созданий, кои из златой породы,
Чьей поросли зеленой должно вновь
Покрыть земную стыдную любовь.
Но зрелый плод и ветка апельсина
Глядят все так же в небо у залива,
Глядят без крика, без молитвы
И без отчаянья на поле битвы.
О, храбрость, неужель не сбросить путы
И не найти достойного приюта
Тебе не в древе дивном золотом,
А в сердце исстрадавшемся моем?
Записала?
Ханна. Да.
Нонно. Все записала?
Ханна. До последнего слова.
Нонно. Оно закончено?
Ханна. Да.
Нонно. О господи! Наконец-то закончено?
Ханна. Да, наконец-то закончено. (Она плачет. С берега слышится пение.)
Нонно. Долго же мы ждали!
Ханна. Да, ждали очень долго.
Нонно. И оно удалось! Удалось?
Ханна. Оно… оно…
Нонно. Что?
Ханна. Великолепно, дедушка! (Она вскакивает, прижав ко рту кулак.) О, дедушка, я так рада за тебя. Спасибо, что написал такое дивное стихотворение. Его стоило так долго ждать. Теперь уснешь, дедушка?
Нонно. Завтра его перепечатают?
Ханна. Да, завтра его перепечатают, и я отошлю его в издательство.
Нонно. Что? Не расслышал, Ханна.
Ханна (кричит). Завтра его перепечатают, и я отошлю его в издательство! Они там тоже очень долго его ждали. Сам знаешь!
Нонно. Да, сейчас хочу помолиться.
Ханна. Спокойной ночи. Теперь спи, дедушка. Ты закончил самое дивное свое стихотворение.
Нонно (еле слышно). Да, спасибо и хвала…
На веранду выходит Максин в сопровождении негромко играющего на губной гармошке Педро. Она готова к ночному купанию, на плечах у нее полотенце с широкими яркими полосами. Ясно, что приближение ночи улучшило ее настроение, на лице у нее слабая улыбка, напоминающая холодные, безличные и всепонимающие улыбки египетских или восточных божеств. С ром-коко в руке она подходит к гамаку, обнаруживает, что там никого нет, и негромко зовет Педро.
Максин. Shannon ha escapade![45] (Педро с мечтательным видом продолжает играть. Она запрокидывает голову и кричит.) Шеннон! (Крик отдается эхом от близлежащего холма. Педро делает несколько шагов и указывает под веранду.)
Педро. Mire. Alle hasta Shannon.[46]
Из-под веранды появляется Шеннон, в руках у него мачете и перерубленная веревка.
Максин. Ты что там делал, Шеннон?
Шеннон. Обрубил веревку и отпустил одно из творений Божьих.
Ханна, неподвижно стоявшая с закрытыми глазами у плетеного стула, тихо подходит к дверям номеров и уходит в тень из лунного света.
Максин (снисходительно). Зачем ты это сделал, Шеннон?
Шеннон. Чтобы одно творение Божье смогло освободиться и благополучно добраться до норки… Небольшой акт милосердия, Максин.
Максин (с более заметной улыбкой). Иди-ка сюда, Шеннон. Поговорить надо.
Шеннон (начинает подниматься на веранду, пока Максин звякает кубиками льда в скорлупе кокоса). О чем хочешь поговорить, вдова Фолк?
Максин. Пойдем, поплаваем при прозрачном лунном свете.
Шеннон. Откуда у тебя взялась такая поэтика?
Максин оглядывается на Педро и отпускает его, сказав: «Vamos».[47] Пожав плечами, он уходит, звуки губной гармошки стихают.
Максин. Шеннон, я хочу, чтобы ты остался со мной.
Шеннон (забирая у нее ром-коко). Тебе собутыльник нужен?
