Шеннон бросается в номер в сопровождении Максин.

С момента исчезновения игуаны свет постепенно и равномерно тускнеет. Это, в сущности, обозначает переход между картинами, хотя он совершается без затемнения или занавеса. Когда Шеннон и Максин входят в номер Нонно, на залитой сумеречным светом веранде появляется герр Фаренкопф. Он включает свисающий сверху светильник, это шар молочно-перламутрового цвета, который придает происходящему на сцене некий неземной блеск. Шар облепляют крохотные ночные мошки, добавляя ему переливчатый оттенок и делая его чуть сказочным.

Шеннон выводит старого поэта из номера на веранду. Старик щегольски одет в белоснежный костюм с черным галстуком-ленточкой. Его седая львиная грива серебрится, когда он проходит под шаром-светильником.

Нонно. Ничего не сломал, я же резиновый!

Шеннон. Рожденному путешествовать суждено много раз падать во время странствий.

Нонно. Ханна? (Его зрение и другие органы чувств так ослабели, что ему кажется, что рядом с ним Ханна.) Я почти уверен, что закончу здесь стихотворение.

Шеннон (повысив голос, ласково). Мне тоже так кажется, дедуля.

Максин выходит из номера вслед за ними.

Нонно. Такой уверенности я никогда в жизни не испытывал.

Шеннон (ласково и с иронией). Я тоже.

Герр Фаренкопф, как зачарованный, слушает на минимальной громкости прижатый к уху приемник, потом выключает его и возбужденно провозглашает:

Герр Фаренкопф. Лондонские пожары распространились из центра города до берега Ла-Манша! Геринг, фельдмаршал Геринг, называет это «новым этапом нашего наступления»! Тяжелые зажигательные бомбы! Каждую ночь!

Нонно улавливает в этой речи только возбужденный тон и расценивает его как просьбу что-то прочесть. Бьет по полу тростью, откидывает назад голову с пышной седой гривой и начинает торжественно декламировать.

Нонно.

Нонно сбивается, на лице у него страх и растерянность. Немцы веселятся. Вольфганг подходит к Нонно и кричит ему на ухо.

Вольфганг. Сэр! Сколько вам лет? Лет сколько?

Вернувшаяся на веранду Ханна подбегает к дедушке и отвечает за него.

Ханна. Ему девяносто семь лет!

Герр Фаренкопф. Сколько-сколько?

Ханна. Девяносто семь, почти сто!

Герр Фаренкопф повторяет это по-немецки своей улыбающейся жене и Хильде.

Нонно (перебивая немцев).

Юности до́лжно дурачиться вволю,

В грядущее взгляд не бросать пред собою,

Не замечать…

Снова сбивается.

Ханна (подсказывает, крепко держа его за руку).

Не замечать темноту на пути…

Далее Нонно декламирует вместе с Ханной.

Не сожалеть, что уйдут эти дни,

Смеяться без повода, быть под хмельком,

Ведь в юности всяк должен быть дураком!

Немцев охватывает шумное веселье. Вольфганг аплодирует прямо над ухом старого поэта. Нонно неуклюже кланяется и подается вперед, осторожно опираясь на трость. Ханна поворачивается к немцам, раскрывает папку с рисунками и обращается к Вольфгангу.

Ханна. Я правильно полагаю, что вы проводите тут медовый месяц? (Ответа нет, она повторяет вопрос по-немецки, пока фрау Фаренкопф возбужденно смеется и кивает головой.) Habe ich recht, dass Sie auf Ihrer Hochzeitsreise sind? Was fur eine hubsche junge Braut! Ich mache Pastell-Skizzen… darf ich, wurden Sie mir erlauben?.. Wurden Sie, bitte… bitte…[26]

Герр Фаренкопф запевает нацистскую маршевую песню и уводит семейство к столику слева, где стоит ведерко с бутылкой шампанского. Шеннон ведет Ханну к другому столику.

Нонно (оживленно). Ханна! И как там улов?

Ханна (смущенно). Дедушка, прошу тебя, сядь и перестань кричать!

Нонно. Что? Тебе серебро или бумажки в руку положили, Ханна?

Ханна (почти отчаянно). Нонно! Хватит кричать! Садись за стол, ужинать пора!

Шеннон. Время пожевать, дедуля.

Нонно (смутившись, но по-прежнему громко). На сколько они расщедрились?

Ханна. Нонно, прошу тебя!

Нонно. Они, они… ты продала им… акварель?

Ханна. Ничего не продала, дедушка!

Максин. Ха!

Ханна поворачивается к Шеннону, почти утратив всегдашнее самообладание.

Ханна. Не садится и тона не снижает.

Нонно (хлопая глазами и широко улыбаясь, чем напоминает старую кокетку). Что? На сколько мы их обезжирили, Ханна?

Шеннон. Сядьте-ка, мисс Джелкс. (Говорит он мягко, но твердо, и она подчиняется. Берет старика за руку и вкладывает в ладонь смятую мексиканскую купюру.) Сэр? Сэр? (Кричит.) Пять! Долларов! Кладу их вам в карман.

Ханна. Мы не принимаем… подачек, мистер Шеннон.

Шеннон. Черт, я дал ему пять песо.

Нонно. Очень неплохо за стишок!

Шеннон. Сэр? Сэр? Достоинства поэзии всегда намного превосходят получаемые за нее гонорары!

Он подчеркнуто, почти карикатурно нежен со стариком. Так бывает, когда пафос дряхлых, умирающих стариков настолько ранит наши истрепанные нервы, что потребность в сострадании преодолевает наши эмоциональные барьеры. Это, конечно же, относится и к Ханне, и к Шеннону. В этот момент своего общения они оба переходят пределы сдержанности.

Нонно. Что? Да… (Он выдыхается, но по-прежнему кричит.) Мы тут здорово подзаработаем!

Шеннон. Это точно, хорошо подзаработаете!

Максин односложно смеется. Шеннон бросает в нее булочкой. Она дружелюбно возвращается к столику немцев.

Нонно (покачиваясь, задыхаясь и хватая Шеннона за руку, думая, что рядом Ханна). А в… зале… много народу? (Он задумчиво и подслеповато оглядывается вокруг.)

Шеннон. Да, народу битком! А у двери прямо толпа! (Глуховатый старик не слышит его слов.)

Нонно. Если тут есть коктейль-бар, Ханна, нам надо… сперва там… поработать. Куй железо, пока горячо, хо-хо-хо, пока горячо… (Это походит на бред, и лишь сильная женщина вроде Ханны может сохранять внешнее спокойствие.)

Ханна. Он принимает вас за меня, мистер Шеннон. Помогите ему сесть в кресло. Побудьте, пожалуйста, с ним минутку, я…

Она отодвигается от стола и дышит так, словно ее только что спасли от утопления в море. Шеннон усаживает старика в кресло. Нонно почти сразу теряет свою лихорадочную живость и начинает засыпать.

Шеннон (подходя к Ханне). Зачем вы так часто и тяжело дышите?

Ханна. Кто-то выпивает рюмку, кто-то принимает таблетку, а я просто делаю несколько глубоких вдохов.

Шеннон. Вы слишком себя накручиваете. Для такого старика, как ваш дедуля, это совершенно естественно.

Ханна. Знаю, знаю. За последние несколько месяцев у него не раз случались, как вы их называете, «церебральные дисфункции». До недавнего времени он держался прямо молодцом. Приходилось предъявлять его паспорт, чтобы доказать, что он старейший в мире пишущий поэт. Дела шли прекрасно. Мы покрывали все расходы и даже откладывали! Однако… когда я заметила, что он сдает, то попыталась уговорить его вернуться в Нантакет, но маршруты выбирает он. Дедушка заявил: «Нет, в Мексику!» И вот мы тут, на продуваемом всеми ветрами холме, словно два пугала… Автобус из Мехико-Сити сломался на высоте четырех с половиной километров над уровнем моря. И, по-моему, именно тогда с ним случилась последняя «церебральная дисфункция». Дело не в ослаблении слуха и зрения… но меня просто убивает спутанность мыслей, потому что до самого последнего времени у него была на удивление ясная голова. Но вчера в Такско… Я потратила почти все, что у нас было, на его кресло-каталку, а он по-прежнему настаивал, чтобы двигаться дальше, пока не доедем до моря… колыбели жизни, как он его называет… (Она внезапно замечает Нонно, безжизненно обмякшего в кресле. Резко вздыхает и тихо идет к нему.)