И про грозу. Что-то в этот раз она была очень сильная и страшная. У Оли после увеличения дозы лекарства, что она принимала от миелолейкоза, вдруг лопнул один глаз. Всё там стало красное от крови, и видела она плохо, и решили мы поехать в больницу в Ступино, хорошо зять наш был на даче и с машиной. Для поддержки поехала с нами и дочь Наталья. Погода была ничего, даже небо ясное, но погромыхивало вдали сильно. И «Гидра» из метеоцентра просила и на улицу не выходить, и под деревьями не стоять, и под проводами. Было штормовое предупреждение. Но мы поехали, детки, в смысле внуки, остались дома. В Ступино у нас всё получилось: нас приняли и объяснили, что делать. Возвращались уже в тревоге, потому что тучи были не свинцовые, а лиловые и необычного зелёного цвета, с какой-то побежалостью двигались быстро и нагоняли нас. Грохотало пока вдали, и сверкало страшненько. По пути проезжали церковь в Киясово, старую, семнадцатого века. Сейчас она стояла у дороги подкрашенная, красивая. Мы заехали посмотреть, но только отъехали, как началось: засверкало, загрохотало, полилось, с ветром сильным и с видимостью на нуле. Мы предлагали Сергею остановиться, но он не прислушался и был прав. Ни впереди, ни сзади машин видно не было, все неслись в одном потоке. И если б мы стояли на обочине, падающее дерево могло свалиться на нас и на нашу машину. Нам как-то везло, что деревья падали после того, как мы проезжали. Надо сказать, что машина Сергея, раздолбанная «Лада», разваливалась на ходу. Одно окно не закрывалось, с крыши просто начала литься вода, гром гремел и молнии сверкали, и ветер валил деревья. Сзади Наташа – а мы сидели рядышком – начала повизгивать, Оля впереди сидела стойко. Я успокаивал, что сейчас всё пройдёт и мы доедем. Если, конечно, останемся живы. Видимости не было никакой, ещё и дворники не работали. Оля прикрывала больной глаз рукой, и вдруг Сергей говорит:

– Ольга Петровна, смотрите в оба!

Это всех рассмешило и успокоило. Даже Наталью. Мы доехали благополучно. Только детки встретили нас встревоженные, но не испуганные. Яблоня, наша старая-престарая антоновка, развалилась, и один ствол упал рядом с кухней, но никого и ничего не задел.

А фраза эта – «смотрите в оба» – стала нашей семейной присказкой, как цитаты из кинофильмов или высказывания наших деток, а потом и внуков, когда они были маленькими.

Это случилось в две тысячи семнадцатом году, а летом две тысячи восемнадцатого Оли не стало.

Холодный май – туманный октябрь, 2017 г. Жизнь

Этим летом мне часто приходилось ездить в Москву или в Михнево по всяким делам и событиям. И, чтобы вернуться быстрее, приходилось выходить рано-рано утром. Автобус ходит, но тогда в Москве оказываешься в двенадцать часов. А если выйти пораньше, то можно успеть на скоростную электричку в шесть часов пятьдесят четыре минуты и в восемь утра быть уже в Москве. Летом светлеет рано, я легко встаю, и мне нравится идти, особенно в хорошую погоду, когда солнце сквозь деревья встаёт тебе навстречу, птички поют и белки перебегают дорогу. Проезжающие машины я не останавливаю, но часто они тормозят сами и подвозят.

Мы заезжаем на дачу в конце апреля. Дача в восьми километрах от станции Михнево.

Май в этом году выдался забавный: не просто с инеем на траве по утрам, но с метелью, пургой, морозцем и ветром. Такая зелёная зима. Но обжились потихоньку. Паримся в бане. И после парной можно не обливаться водой, не нырять в водоём, а просто выйти на улицу, и пар валит от красного тела, и долго-долго тепло, а как обсохнешь и чуть замёрзнешь, можно снова в парную. Тем, кто не парится, хуже, но тоже выжили. И солнце, правда, бывало, и цветочки с трудом, но повылезали и распустились – тюльпаны и нарциссы. И то, что посадили под плёнку, – рассада цветочная и зелень всякая (укроп, петрушка, салат, морковь и свёкла) – вылезло тоже. Сейчас уже середина июля, но природа продолжает чудить, а растения, так и не дождавшись тепла, всё же потихоньку распускаются и цветут. А куда деваться-то?

А мне вскоре надо было идти в михневскую больницу, договариваться с медсестричками, чтобы взяли на анализ кровь Оли. Делаю я это раз в месяц или чаще и отвожу анализ в онкодиспансер в Москву, где врач корректирует приём лекарств в зависимости от гемоглобина, лейкоцита, тромбоцита. У Ольги с две тысячи тринадцатого года хронический миелолейкоз. (Помимо рассеянного склероза – тридцать лет в коляске. Кто-нибудь скажет, за что?)

Когда еду в Москву, тоже выхожу рано, чтобы сделать дела всякие и вернуться не очень поздно.

Первый автобус в девять часов тридцать минут. Это поздно, поэтому иду пешком, а обратно – на автобусе. Вот и в этот раз вышел рано. Погода была хорошая, ясная, морозная, мёрзли руки, я шёл быстро и согревался, стараясь не накачивать себя грустными мыслями, а ища позитив во всём происходящем, пользуясь формулой «могло быть и хуже», не зная, правда, правильная ли она. Никто не подобрал в этот раз по дороге.

Машин едет много, но уж если останавливаются и подбирают (а я не голосую), то не крутые иномарки, а раздолбанные «жигули». Сосед мой считает, что это бедные подсаживают, а богатые – нет. Бывший свояк, армейский друг, с которым мы изредка, но всё же общаемся, сказал, что просто боятся подвозить, время сейчас такое – убийцы, маньяки и просто придурочные бродят толпами, так что страшно. «И я никого не подсаживаю», – закончил он. Но меня всё же подвозят, и последний подвозивший, мне кажется, ответил правильно: «Всё зависит от человека». И с теми, кто забирает, завязывается интересный короткий, мимолётный, иногда пустой, но чаще насыщенный разговор, и много узнаёшь о другой жизни, людях и событиях.

В этот раз я дошёл пешком с плохим настроением вместе. Никто не подобрал. Около больницы, рядом с шоссе, стоит несколько трёхэтажных домов – бараков замызганных – «тяжёлое наследие прошлого», но люди живут в них до сих пор. И палисадники с цветочками, и огородики с парниками рядом, и бельё висит на верёвках, но и гаражи стоят там же, и машины все сплошь иномарки. И вот из такого дома вышла девушка, красивая и ужасно печальная, с дочкой и села в белую машину, иномарку, конечно. Я потом ещё раз видел её уже у больницы: зашла и вышла, забирая или отдавая анализы, и поехала дальше – девочку в школу, сама на работу – всё такая же красивая и печальная. Я тогда подумал: «Что же ты такая грустная и печальная, но красивая и стройная? Мужа нет или пьёт, дома всё протекает и капает, на работе плохо, а может, и нет, но печалиться-то чего? Дочка растёт, машина опять же белая, хорошая. Живи и радуйся».

Я быстро договорился в больнице и дозвонился Диме, знакомому шофёру, что стоит на станции, подвозит желающих. На следующий день он заедет за медсестрой, привезёт её к нам, а когда она возьмёт анализ, отвезёт её обратно. Я даю пятьсот рублей медсестричке и пятьсот Диме. И уж в этот день или на следующий забираю анализ. Вот такая нехитрая технология, или логистика, если сказать по-современному. До автобуса времени оставалось ещё достаточно, и я успел походить по рынку, заглядывая в разные палатки. Подошёл парень, видимо, знакомый продавщицы.

– Шоколадку какую бы мне взять, Люда?

– А вот хорошая, «Дедушкин шоколад» называется.

– О, какие девушки здесь клёвые нарисованы!

– Да, дедуля был не промах, – включился в разговор и я, посмотрев на полуобнажённых див. – Такие симпатичные, что и мне не грех на них посмотреть, а уж тебе подавно.

– Да, – засмеялся парень, – можно, пока силы есть. Спасибо, Люда, побегу.

Так мы поулыбались друг другу и разошлись, и настроение моё улучшилось, на душе полегчало…

Шоколадный «лендровер» остановился, когда я прошёл три с половиной километра. За рулём пожилой мужик в потёртом свитере. Едет на рыбалку в Вельяминово, где платная рыбалка на прудах стоит две тысячи пятьсот в день, но подвёз меня прямо на станцию и разговор у нас получился печальный. Пятнадцать лет назад не стало жены, рассказывал водитель, имени которого я и не знаю, на сороковой день дочь выпила и умерла (у неё эпилепсия была), а вскоре от сердечного приступа ушёл из жизни сын.