Лариса Новосельцева где-то в клубе в Марьиной Роще пела свои новые песни на стихи И. Бунина, Я. Полонского, А. Фета, А. Майкова, А. Григорьева – о любви, одиночестве, грусти, дожде осеннем. Расстроило и тронуло меня это до слёз (много ли надо старику?), и я не остался на второе отделение, а решил рвануть на дачу, не оставаться же ночевать в Москве. Но времени было мало, чтобы успеть, и потому пошёл-побежал к метро «Достоевская», дальше с пересадками, бегом по эскалаторам вверх и вниз и успел за пять минут до отхода вечерней электрички, потому что не опускал руки (скорее, ноги) и верил, что успею.

И была причина (помимо грусти), по которой я торопился: не захотелось оставлять внука Кешу одного на ночь на даче с котом и собакой. Проблем нет, но мне казалось, что некое напряжение он испытывал. Когда Кешан спросил, что это я вдруг прискакал, я не стал называть ему причину, да и не надо было. Он был занят своим программированием, сидел не отрываясь от компьютера. И я понял, что страдания мои душевные и порывы – только мои и ничьи больше.

А день этот начинался так.

Утром, точнее в пять часов пять минут, мы с Колей тронулись и через час оказались у метро «Марьино», откуда я поехал на кладбище Хованское, где рабочий Али должен был укрепить памятник. Там всё оказалось в порядке – все наши на месте. Постоял я чуть-чуть и поехал по другим делам, попив чаю с булочкой в красивом и уютном кафе в магазине «ВкусВилл» у метро «Тёплый Стан». Да, до этого случился казус. Автобус, идущий на кладбище, ехал по другому маршруту, и, когда я это понял, он был уже у Саларьево. Я пошёл назад пешком, ещё не зная, что к концу дня у меня наберётся девятнадцать километров.

В час дня я уже сидел в кафе у метро «Новые Черёмушки» со своим старым другом Лёней. Он старше меня лет на шесть, и это чувствуется, да и болячки всякие подступили, но взгляд острый и мозги хорошо работают, правда, ходит уже с палочкой. Хорошо посидели. Лёня уже не пьёт ни вина, ни водки. Я же заказал сто пятьдесят граммов водки «Хортица», но девушка-официантка сказала, что такой порции теперь нет, а есть шоты (порция, или рюмки порционные по сорок граммов) и можно заказать или сто двадцать, или сто шестьдесят граммов, и принесут это в шотах или графинчиках. Я попросил в шотах, и на подносике, аккуратном, беленьком, принесли три рюмки по сорок граммов, не просто запотевшие, а хорошо заиндевевшие, с белым налётом.

Меня пригласили на концерт Рувима Островского – Вимика, выдающегося пианиста, незаслуженно нераскрученного. Надо было ехать в село Дютьково – в Музей С. Танеева под Звенигородом. Места удивительно красивые: Подмосковная Швейцария, рядом Дунино – пришвинские места, речка Сторожка в глубоком овраге. Логистика пути, которую я выстроил, была причудлива и длинна. К утренней скоростной электричке я шёл пешком с обычной своей скоростью, но в какой-то момент понял, что не успеваю, и побежал. Успел, но вспотел сильно и совершенно мокрый сидел в электричке и переживал, что не взял запасную футболку. И помыться негде, и дезодоранта нет, а мне ведь ещё немало идти до Дютьково и сидеть среди народа, слушая Вимика. Но делать было нечего, домой я не успевал, только на Белорусский вокзал и никуда кроме. На вокзале же после всяких перестроек, а скорее недостроек, подходы к железнодорожным путям были запутаны бесконечными лестничными переходами так, что я даже рад был своему раннему приезду, пока разобрался как и что. Если на вокзал заходить с улицы, всё ещё ничего, но ежели из метро, то запутано сильно, хоть и есть стрелки-указатели.

Долго ли, коротко ли, но я добрался и чаю попил с хамсой, а потом долго – полтора часа – ехал до Звенигорода, затем на автобусе до Саввинской слободы мимо Саввино-Сторожевского монастыря, родника. И вспоминал, конечно, вспоминал, как мы были здесь лет пять тому назад с Лидой и детками Лушей и Тосей, а ещё раньше, в зимние каникулы, мы – я, Оля, Лида и Наташка, которой было тогда лет пять-шесть, – ходили через Москву-реку в Саввино-Сторожевский монастырь, и я вёз Олю на санках, ходить долго ей было уже трудно. Болезнь её наступала неумолимо, и чудо ещё, что продержалась Оля до две тысячи восемнадцатого года… А концерт был замечательный, и даже на раздолбанном рояле и скрипящем полу Вимик играл виртуозно – Шумана, Шуберта и Шопена. Потом мы смотрели на танеевский дом, ходили к Сторожке, и внучатая племянница Вимика Полина – чудесное создание пяти лет – даже каталась на лошадке, к своему полному восторгу.

НЕ ПЛАНИРУЙ ДЕЛА… ни с вечера на завтрашний день, ни утром. Может ничего не получиться, и вы расстроитесь. Это первое. А второе – уже всё спланировано давно за вас и про вас. Но я как-то на днях с утра, выспавшись и в бодром настроении, решил написать дела на день. А потом вышел с собакой на прогулку. Но чёрт (или кто другой) дёрнул меня пойти другим путём, и Агата – замечательное создание, корги-полукровка – удивлённо поглядывала на меня, когда мы пошли в другую сторону, не туда, куда обычно ходим гулять. Войдя в маленький лесок на изгибе шоссе, я увидел недавно упавшую берёзу. Она сломалась от ветра на высоте пяти-семи метров и лежала с ещё зелёными листьями и ветками прямо вдоль тропинки, метрах в ста – ста пятидесяти от дома. Оставлять её было грех и расточительство. За берёзой, за берёзовыми дровами теперь много охотников, и дома хорошие с каминами, и бани, а для бани лучше берёзовых хорошо просушенных (год – полтора) поленьев нет, ну, может, ещё дуб, но его у нас здесь пока нет. Можно, конечно, и осиной топить, но осина хороша в других делах, а жару и углей потом даёт мало. С большой энергией и с кратковременным жаром горят хвойники – ель, сосна. Хороша лиственница, мы заготавливали лиственничные дрова в Забайкалье, когда я там служил, для бани настолько хорошей, что к нам приезжало начальство из Читы.

И я это всё к тому, что планы записанные рухнули вмиг, и я пошёл за пилой и топором, а бензопилу и трогать пока не стал. Пила у меня хорошая, с удобной, дугообразной ручкой и с хорошими, с «хитрыми» зубьями, с острым полотном. И топорик мой любимый маленький, приёмистый и древний, я с ним в поля ездил в Приморье более сорока лет назад. Так что я напилился и потом натаскался лесин этих берёзовых, по сырости своей тяжёлых. Последнее длинное и более толстое помог мне донести Коля. И шли мы как Ленин на субботнике (позднее выяснилось, что участников, которые спустя годы рассказывали, как несли с Лениным бревно, набралось человек девятьсот, а на картине «Ленин на субботнике» один человек). Потом я решил завести свою бензопилу – маленькую, удобную, лёгкую (специально такую покупал, чтоб можно было держать её одной рукой, а другой подправлять или подвигать дерево). Встретил Самвела-соседа, и он поведал мне, что здесь неподалёку нашёл берёзу, однако ему надо было съездить в магазин и заправить пилу. Но я его «успокоил» или «разочаровал», тем что уже. Ему, впрочем, и не очень нужны были эти дрова. Так что без обид.

Купил электрический самокат, а руль не складывается. Начал забивать в «Яндексе» фразу «почему не складывается…», а интернет, не дождавшись конца предложения, выдал вопрос или утверждение: «почему не складывается жизнь». Озадачило это меня… Да складывается, складывается, уже сложилась дальше некуда, схлопывается уже. И всё сложилось. Это руль у самоката не складывается, да бензопила не заводится, да телевизор с приставкой на тысячу двести девяносто девять программ не хочет показывать, да насосная станция не тянет, и вода не льётся, коленка болит, и не бежится уже, а так всё прекрасно складывается – линолеум в комнате уложили, дом осталось чуть докрасить, окна пластиковые вставить. Печку установить, двери утеплить, дров наготовить на сырую осень и холодную снежную зиму… и много-много чего другого, и всё – спи, отдыхай. И самокат научились складывать, и телевизор показывает всё что нужно и не нужно, только смотреть некогда, и линолеум уже положили с Кешаном, и окна пластиковые стоят, и дом с двух сторон покрашен, и дрова пилю бензопилой, и дел осталось только начать и кончить.