Не было тогда не только дорог, но и магазинов, а первые два года нашей жизни на даче ещё и света. Готовили на керосинках, и горели лампы с керосиновыми фитилями под стеклянными абажурами. Это и не так давно всё было, в наше время, в двадцатом веке, а точнее, в семидесятых годах. Рюкзаки, что мы носили, были тяжёлые, тогда ещё без станка, типа абалаковских. В полях же приходилось носить и тридцатикилограммовые. И это помогало нам потом в доставке грузов на дачу. (И наоборот.) А мы были молодыми, здоровыми и весёлыми. И шагали бодро. Как-то на Камчатке по тропе от кальдеры вулкана Узон до деревни Жупаново, откуда нас должен был забрать вертолёт, прошли сто пять километров за три дня. По тропе среди искривлённого океанскими ветрами берёзового (пьяного) леса на базальтовом плато, где с одной стороны Тихий океан, а с другой просвечивала сквозь деревья осенняя тундра, с шикшей, жимолостью, маленькими берёзами и ярко раскрашенным разнотравьем, и бродили тёмные, почти чёрного цвета бурые медведи. А жизнь на даче потом наладилась: и дороги провели, и автобус пустили, и магазины появились рядышком, и продуктов не надо было столько завозить, и главное, что детки (спиногрызы) подросли, но появились потом внуки, которые тоже открывали свои ротики и требовали пищи, однако таскать уже приходилось меньше, конечно. И вдруг в этом году, когда внукам уже впору заводить своих деток, как-то мы расслабились и продукты (крупы, сахар, масла, мясо и так далее) кончились, и собрался у меня рюкзак тяжёлый, не такой, конечно, как в молодости, пропорционально годам и силам, но весьма приличный, и я понёс его, да ещё с сумкой в руке. И уже в вагоне метро, похлопав по карманам, понял, что телефон-то оставил дома на зарядке (а теперь жизнь без него становится почти невозможной). Я успел выскочить из вагона, пошёл домой за телефоном, и уже надо было быстро идти, чтобы успеть на поезд, и получилась очень удачная прогулка с хорошей нагрузкой и мокрой от пота рубашкой. Так вспомнилась и вернулась на короткое время молодость, и это было приятно.

…Вчера я вернулся с дачи в приподнятом (хорошем, значит) настроении. Оттого что хорошо протопил печь, и спать было легко; оттого что расчистил от сыпучего снега дорожки; оттого что прошёл потом, не шаркая ботинками, но пружинистой походкой (так мне казалось или хотелось, чтоб так было) восемь километров по дороге заснеженной, с рюкзаком (увы, уже с весом, чувствительным для меня). Оттого что день был хоть и морозный (десять-двенадцать градусов), но ясный и местами даже солнечный, мела позёмка и что-то сыпалось с неба и иногда искрилось на солнце, временами пробивающемся сквозь облака. Я шёл в тёплой куртке и свитере и, конечно, вспотел, но до электрички успел зайти на нашу станцию, маленькую, тёплую, с батареями и скамейками, но без туалета и кафе с булочками и чаем (что было бы совсем не плохо, а напротив, хорошо). И, невзирая на сидящих на скамье, снял куртку, футболку и свитер и переоделся в сухое термобельё, что настроение также подняло. В электричке, скоростной и тёплой, с хорошими мягкими сиденьями (это уже не должно вызывать удивления или радости, но…) быстро уснул и очнулся, уже когда подъезжали к Москве.

Дальше всё было по плану (радует, когда есть план и, главное, его выполнение). Дома в холодильнике я обнаружил банку (именно банку, а не бутылку) с тёмно-коричневой, но не мутной жидкостью и, не зная или не помня, что в ней, налил чуть-чуть и по вкусу решил, что это всё же не компот, а, возможно, настой каких-то травок, которые я приготовил себе от кашля. Потому вторую рюмку я налил уже полную и, выпив её не залпом, а глотками, начал уже подозревать, что это, вероятно, виски, и уже более уверенно не только налил ещё одну рюмку, но и достал солёный огурец. Выпил, хрустнул огурцом и, когда что-то горячее и ароматное разлилось в животе и слегка ударило в голову, я всё же понял, что это виски, которое привёз мой зять из Америки, точнее из Техаса, ещё точнее из Хьюстона. («Хьюстон, у нас проблемы» – я только недавно узнал, что это было произнесено во время полёта «Аполлона–13», которому так и не удалось прилуниться, но он благополучно вернулся на Землю.)

А виски называлось «Кипарисовая бухта» (Cypress cove), и это был бурбон, то есть виски из кукурузы, к которому у меня отношение скептическое, но это от незнания, позже я почитал кое-что и узнал, что Техас – относительно новая провинция виски и там делают его хорошо, выдерживая в дубовых бочках, а некоторые сорта ещё и пропускают сквозь дым сухих дубовых дров, что придаёт ему (виски) непередаваемый аромат – ванили, дуба и дыма. И, конечно, купажируют почти все виски и бурбоны. Односолодовых, то есть перегнанных из одного зерна – ячменя, не так уж и много, и стоит такое виски очень дорого. Я пил недавно Ballantins – знаменитое шотландское виски, так оно купажировано разным зерном, в том числе и кукурузным, но мне не понравилось совсем. А вот эта «Кипарисовая бухта» – очень; и аромат, и крепость, и послевкусие – было всё, кроме, конечно, неудачной закуски – солёного огурца, потому что хорошее виски можно вообще не закусывать, а только причмокивать от удовольствия, вдыхая аромат, и уж если закусить, то копчёным мясом или шоколадом. Я получил удовольствие, лёг спать, потому что вечером должен был общаться по скайпу с сестрой. Правда, когда я проснулся, голова моя показалась мне квадратной, болела, и как-то странно набухли веки и резало глаза. Я это всё объяснил своим возрастом, да и вскоре всё прошло. Я перелил остатки виски в его родную бутылку и успокоился. И не описывал бы так нудно и долго всю эту историю, если бы сюжет и правда резко не повернул.

Прошло два дня. Голова моя приняла обычную (не квадратную) форму, я хорошо позанимался и побегал в зале, посидел в парной и отоспался. И когда сознание окончательно вернулось, я вспомнил, что это было никакое не виски (то уже выпито давно), это был двадцатидневный водочный настой сабельника, чтобы полечить артрозные колени.

К восьми утра, а сейчас из-за начавшейся жары чуть пораньше, как обсохнет роса на высоких и пахучих травах, взлетают слепни и набрасываются, жужжат и атакуют словно «мессеры». Комары тоже летают и тоже кусаются, но мошка пострашнее, обкусывает глаза, уши. Футболка вскоре становится мокрой от пота. Несколько дней стоит жара – днём до тридцати пяти. Утром к началу девятого, когда я уже ухожу с «поля боя», – двадцать девять – тридцать градусов жары. За час-полтора набираю граммов восемьсот земляники (на рынке бабки продают килограмм за восемьсот рублей). Иногда со мной ходит собака Агата – не получившаяся до конца корги (мать где-то подгуляла), но создание умное, ласковое и привязанное. В траву с дороги идти не хочет (ножки короткие), приходится уговаривать. После нескольких дней походов, кажется, поняла, в чём дело, и лежит, пока я собираю ягоды и вытаптываю лужок.

Сегодня до Агаты дошло, как можно спасать меня от слепней: она или старается схватить их на лету ещё до подлёта, сбивает их как мощная артиллерия, или старается съесть их, когда они уже на мне, при этом бросается так энергично, что я чуть не падаю. Сама землянику с куста не ест (а у нас был такой пёс когда-то, который и землянику, и особенно малину любил рвать сам с куста), но если дать ягодку, принимает. Хотя всё время норовит повернуть к дому, на тропинку или на дорогу любимую, где лежит палочка, которую я должен бросать, а она находить, подбирать с диким рыком, нести ко мне и долго не отдавать, но потом всё повторяется сначала. Мне в жару хорошо, я не страдаю. К тварям, что жрут, то ли привык за время своей геолого-бродяжной таёжной жизни в Приморье и на Камчатке, то ли кровь такая. А к жаре у меня любовь на генном уровне. Спасибо далёким пращурам, что шли по Синайской пустыне с Моисеем и устроили свою жизнь на земле обетованной, в местах пустынных, пока не преобразовали их, и жарких. И спасибо уже более близким предкам – бабушке и дедушке с их родителями, что переехали в конце девятнадцатого века из Украины и Белоруссии в Среднюю Азию и потом в Москву. Потому что если не переехали бы, то в войну их бы не стало, а значит, и мы бы не появились.