Отвращение Мартина к журналам и буржуазному обществу было так велико, что он вначале всячески боролся против гласности, но в конце концов покорился судьбе, потому что легче было покориться, чем бороться. Он убедился в том, что нехорошо не принимать людей, приехавших издалека исключительно для того, чтобы с ним повидаться. К тому же день теперь казался ему бесконечно длинным: он больше не был занят ни писанием, ни самообразованием, — надо же было как-то заполнить время. Таким образом, он уступил всеобщему желанию, казавшемуся ему пустым капризом, и начал принимать репортеров: высказывал им свои взгляды на литературу и философию, стал принимать приглашения в буржуазные дома. Душевное состояние его было довольно странное, но в общем приятно-спокойное. Ему все было безразлично. Он всем все простил, даже тому юному репортеру, который некогда так оболгал его; теперь он разрешил ему заполнить разными сведениями о себе целую страницу газеты и даже приложить фотографию, для чего согласился специально позировать.
Изредка он виделся с Лиззи. Было очевидно, что она сожалеет о славе, выпавшей на его долю. Эта слава увеличила пропасть, отделявшую их друг от друга. Может быть, для того, чтобы уменьшить эту пропасть, Лиззи уступила желанию Мартина и начала ходить в вечернюю школу и на коммерческие курсы, а также стала одеваться у отличной портнихи, которая брала за работу огромные деньги. Лиззи день ото дня делала заметные успехи; вскоре Мартин начал даже раздумывать, правильно ли он ведет себя с ней: он отлично знал, что она лишь уступала ему и что так старается только ради него. Она стремилась подняться в его глазах, приобрести те достоинства и качества, которые, ей казалось, он ценил. Однако, несмотря на это, Мартин не давал ей никаких надежд; он обращался с ней чисто по-братски и виделся с ней лишь изредка.
Последнее произведение Мартина «Запоздалый» было выпущено в свет издательством «Мередит-Лоуэл и Ко» в самый разгар его популярности; так как это была беллетристика, то повесть имела еще больший успех по спросу и произвела еще большую сенсацию, чем «Позор солнца». В течение многих недель Мартин находился в непривычном положении: он был автором двух книг, которые вызвали небывалую сенсацию и имели наибольший спрос. Последняя его вещь имела успех не только у публики, читающей романы; более серьезные читатели, с жадностью накинувшиеся на «Позор солнца», заинтересовались и рассказом из морской жизни и мистическими сторонами его сюжета. Ведь Мартин Иден, во-первых, был инициатором нападок на мистическую литературу, причем сумел это сделать в высшей степени удачно; во-вторых, он сам, своими книгами показал, что считал истинно художественным произведением. Таким образом, в нем сочетался гений-критик и гений-творец одновременно.
Деньги так и плыли ему в руки; слава его все росла и росла; подобно комете засиял он на литературном горизонте. Его же самого скорее забавлял, чем интересовал производимый им шум. Приводило его в недоумение лишь одно незначительное явление. Мир с удивлением пожал бы плечами, если бы узнал о нем, но мир больше всего поразился бы именно тому, что Мартин мог прийти в недоумение из-за такого пустяка. Мартину же этот пустяк казался весьма значительным. Как-то раз судья Блоунт пригласил его обедать. Это и был тот самый пустяк или, вернее, тут и возникло то обстоятельство, которому было суждено вырасти вскоре в нечто необъяснимое. Ведь он оскорбил судью Блоунта, обошелся с ним отвратительно, а между тем, тот, встретив его на улице, пригласил его к себе обедать. Мартин вспомнил, как часто он раньше встречался с судьей у Морзов, в те времена судья Блоунт не приглашал его к себе. Почему он не пригласил его обедать тогда, спрашивал себя Мартин. Ведь он с тех пор не переменился. Он был тем же Мартином Иденом. Что же изменилось? Неужели только то, что его произведения теперь появились в витринах книжных магазинов? Но ведь они были написаны уже тогда? С тех пор он ничего нового не создал. Ведь тогда, когда судья Блоунт, подчиняясь общему мнению, насмехался над его любимым Спенсером и над ним самим, весь его труд уже был завершен. Следовательно, теперь судья Блоунт пригласил его обедать не ради него самого и его личных качеств, а ради какой-то мнимой, чисто внешней его ценности.
Мартин усмехнулся и принял приглашение, удивляясь собственному добродушию. Мартин почувствовал себя центром внимания. За обедом, кроме него, тут было еще человек шесть гостей. Все это были люди, занимавшие высокое положение, с ними были и их жены. Судья Блоунт, при горячей поддержке судьи Хэнуелла, начал уговаривать Мартина разрешить им предложить его кандидатом в члены «Стикса» — самого шикарного из местных клубов. Все члены его были люди не только состоятельные, но и чем-нибудь себя проявившие. Мартин отказался от этого предложения и впал в еще большее недоумение. Дел у него в это время было немало: ему надо было отдавать в печать целую кучу рукописей. Издательства заваливали его просьбами и предложениями. Оказалось, что в его произведениях необыкновенный слог, замечательный стиль и глубокое содержание.
«Северное обозрение», напечатав «Колыбель красоты», попросило еще полдюжины подобных статей; эту просьбу Мартин легко мог бы удовлетворить, взяв несколько рукописей из своего запаса; но «Журнал Бэртона» вдруг предложил Мартину по пятьсот долларов за каждую из этих статей. Мартин ответил, что представит желаемые статьи, но с условием, что ему будет уплачено по тысяче долларов за каждую. Он вспомнил, как эти самые рукописи были когда-то отвергнуты теми самыми журналами, которые теперь так настоятельно их требовали. И ведь все эти отказы писались в самом хладнокровном тоне и стереотипной форме, точно их выбрасывал автомат. Да, помучили-таки они его в свое время. Зато теперь настала его очередь. «Журнал Бэртона» заплатил за пять статей цену, назначенную Мартином, а за оставшиеся четыре статьи ухватился «Ежемесячник Макинтоша» на тех же условиях. «Северное обозрение», будучи слишком бедным, чтобы тягаться с этими двумя журналами, ничего не получило. Таким образом, вышли в свет: «Жрецы чудесного», «Мечтатели», «Мерило нашего „я“», «Философия иллюзий», «Бог и зверь», «Искусство и биология», «Критики и пробирки», «Звездная пыль», «Сила ростовщичества».
Появление всех этих произведений в печати вызвало бурю толков и споров, которым нескоро суждено было утихнуть.
Издатели обращались к Мартину, прося его самого ставить условия, что он и делал, но он всегда отдавал им лишь уже написанные вещи. Он решительно отказывался связывать себя какими бы то ни было обещаниями относительно новых произведений. Мысль снова взяться за перо сводила его с ума. Он видел, как толпа раздирала на клочки Бриссендена и не мог ни оправиться от этого удара, ни уважать эту толпу, хотя она и приветствовала восторженно его самого. Его популярность казалась ему чем-то позорным — предательством по отношению к Бриссендену. Он морщился, продолжая выпускать в свет свои произведения, но ему хотелось накопить побольше денег.
Часто ему присылали письма вроде следующего: «Около года тому назад мы имели несчастье отказаться от Вашего собрания лирических стихотворений. Они произвели на нас большое впечатление, однако по не зависящим от нас обстоятельствам мы не могли тогда же их принять. Если эти стихотворения еще имеются у Вас, не откажите прислать их нам, и мы почтем за честь напечатать полностью весь цикл на условиях, которые Вы сами нам назначите. Мы готовы предоставить Вам выгодные условия, если бы Вы разрешили нам издать их в виде отдельной книги».
Мартин вспомнил про свою трагедию, написанную белыми стихами, и взамен стихов послал ее. Перед тем как отправить, он ее перечитал и был поражен ее несовершенством и дилетантизмом, которым от нее веяло. Но он все-таки послал ее, и она была напечатана, хотя издателю не раз пришлось об этом пожалеть.
Публика была возмущена и не поверила, что эта вещь принадлежит перу Мартина Идена. Слишком уж велика была разница между его высокоталантливыми произведениями и этой ерундой в серьезном тоне. Утверждали, что он никогда и не думал писать этой трагедии, что это неумелая подделка редакций, что Мартин в подражание Дюма-отцу, достигнув апогея своего успеха, перестал сам работать и нанимал других писать за себя. Но когда Мартин объяснил, что трагедия была одним из его ранних произведений, что она относится к периоду его литературной незрелости, но что редакция не хотела успокоиться, пока не получит ее, — тогда публика подняла на смех журнал. После этого сменили редактора. Трагедия так и не вышла отдельной книгой, но Мартин все-таки получил аванс в счет гонорара.
