Свободного времени в прачечной не было вовсе. Джо никогда не давал передышки и сразу переходил от одной работы к другой. Однажды они накрахмалили двести мужских рубашек подряд. Нужно было быстро схватить правой рукой манишку, воротничок и манжеты и опускать их в горячий крахмал, а левой придерживать остальную часть рубашки, чтобы она не попала в таз; при этом крахмал был такой горячий, что им приходилось опускать руки в холодную воду, прежде чем отжать его. В этот день они проработали до половины одиннадцатого над тонким бельем, прозрачным, украшенным кружевами и складками — рубашками модных дам.

— Я за тропики; там хоть можно голым ходить, — смеясь, сказал Мартин.

— А что же я стал бы тогда делать? — серьезно засомневался Джо. — Я только и умею, что стирать.

— Зато здорово умеете.

— Еще бы! Ведь я с одиннадцати лет начал в Окленде в прачечной Контра-Коста — подкладывал белье в каток. С тех пор уже восемнадцать лет как я ничем другим не занимаюсь. Но такой работы, как здесь, я еще не видел. Сюда нужен еще, по крайней мере, один работник. Завтра опять весь вечер проработаем — по средам у нас полагается белье катать — воротнички и манжеты.

Мартин завел будильник, сел за стол и открыл Фиска; но он так и не окончил первого абзаца. Строчки сливались у него перед глазами, и он клевал носом. Он попробовал ходить по комнате, колотил себя по лбу кулаком, но никак не мог преодолеть сна. Он поставил книгу перед собой и пальцами придерживал веки, чтобы глаза не закрывались сами, но все-таки уснул с открытыми глазами. Наконец он покорился и, едва понимая, что делает, разделся и лег. Проспав семь часов тяжелым животным сном, он проснулся от звона будильника, чувствуя, что еще не выспался.

— Много прочитал? — спросил его Джо.

Мартин отрицательно покачал головой.

— Ну, не горюйте! Сегодня будем работать на катке в ночь, зато в четверг закончим работу в шесть. Тогда успеете почитать.

В этот день Мартин стирал ручным способом шерстяные вещи. Их клали в большую бочку, наполненную мыльным раствором, в середине которой находилась ступица от колеса, надетая на стержень, прикрепленный к другому посредством пружины.

— Моя выдумка, — с гордостью сказал Джо. — Куда лучше, чем стиральная доска; кроме того, это приспособление сберегает минут пятнадцать в неделю, а в этом аду поневоле дорожишь и пятнадцатью минутами.

Мысль пропускать воротнички и манжеты через каток также принадлежала Джо. В этот вечер, когда они работали при электричестве, он объяснил ее Мартину:

— Этого нигде не делают в других прачечных. А мне поневоле приходится — иначе никак не кончить работу в субботу к трем часам. Но я до тонкостей знаю, как это делается. Все дело в том, чтобы была надлежащая температура и нужное давление; всякая вещь пропускается по три раза. Вот полюбуйтесь! — Он поднял руку, в которой держал манжету. — Лучше не сделаете ни руками, ни на доске.

В четверг Джо пришел в бешенство. Ему прислали целый лишний тюк тонкого дамского белья.

— Я брошу это место, — объявил он. — Я больше не могу выносить! Возьму да и уйду! На кой же черт трудиться всю неделю, как вол, стараясь выгадать несколько минут? Для того, чтобы потом мне послали лишнюю партию белья! Нет, мы живем в свободной стране! Я вот сейчас пойду к этому толстому немцу да и выскажу ему откровенно свое мнение! Да не по-французски с ним беседу поведу, а на чистейшем американском языке. Скажите, пожалуйста, вздумал еще лишнюю работу задавать!

Но через минуту он уже покорился судьбе и говорил обратное:

— Придется и сегодня в ночь поработать.

Так Мартину не удалось почитать и в этот день. За всю неделю он даже газет не видел и, к своему удивлению, чувствовал, что ничуть не интересуется новостями. Вообще он был так утомлен и изможден, что его ничто не интересовало. Однако он все-таки решил в субботу съездить на велосипеде в Окленд, если работа кончится в три часа. До Окленда было семьдесят миль; значит, ему придется возвращаться обратно в воскресенье и, таким образом, ему совсем не удастся отдохнуть перед новыми шестью днями труда. Разумеется, было бы удобнее поехать по железной дороге, но билет туда и обратно стоил два с половиной доллара, а ему нужно было беречь деньги.

Мартин научился многому. В течение первой недели он и Джо однажды справились с двумястами белыми сорочками. Джо управлял машиной, в которой был подвешен горячий утюг на стальной пружине, регулировавшей давление. Таким способом он разглаживал манишку, манжеты, воротничок и наводил последний глянец на грудь. Покончив с рубахой, он тотчас бросал ее на доску, лежавшую между ним и Мартином, а тот подхватывал сорочку и доканчивал ее, разглаживая все ненакрахмаленные части.

Работа была изнурительная; они трудились час за часом, ни на минуту не останавливаясь. На просторных верандах отеля мужчины и женщины, в прохладных белых костюмах, пили замороженные напитки и старались как можно меньше двигаться. Но в прачечной стояла удушливая жара. Огромная гудящая печь накалялась докрасна, а утюги, двигаясь по влажному белью, выпускали целые облака пара. Эти утюги нагревались куда сильнее тех, которыми работают обычно хозяйки, пробующие их смоченным пальцем. Такой утюг показался бы слишком холодным для Джо и Мартина. Они попросту подносили утюг к щеке, измеряя его жар каким-то чутьем, что вызывало у Мартина восторженное удивление. Если снятые утюги оказывались слишком горячими, то их подвешивали на железные крюки и опускали в холодную воду. Это опять-таки требовало большой точности и сноровки. Какая-нибудь лишняя доля секунды — и неуловимая степень нужного жара была утрачена. А Мартин находил еще время, чтобы удивляться точности, с которой он проделывал все это, — точности механической, основанной на автоматическом и безошибочном учете каждого движения.

Впрочем, изумляться было некогда. Все внимание Мартина было поглощено работой. Он трудился без устали. Голова и руки его были всецело заняты работой и сам он как бы превращался в машину, а все, что было в нем человеческого, поглощалось этой машиной. В его мозгу больше не осталось места для вселенной и ее великих загадок. Все широкие, просторные коридоры его мозга были герметически закрыты и запечатаны. Просторная палата его души обратилась в тесную каморку, в башенку, и обитательнице ее оставалось только регулировать деятельность его рук, плеч и десяти проворных пальцев, быстро, широкими скользящими взмахами передвигавших утюг по его дымящемуся пути. Движение совершалось всегда в одном направлении, не уклоняясь ни на одну долю дюйма, всегда с нужной силой, и Мартин стремительно проносился по бесконечным рукавам, бокам и спинкам, ловко сбрасывая законченное белье, не измяв его. И в ту минуту, как он торопливо перебрасывал рубаху, рука его уже бралась за другую. Так продолжалось час за часом, в то время как снаружи мир замирал под полуденным солнцем Калифорнии. Но в этой накаленной комнате замирать не полагалось: ведь гостям, прохлаждавшимся на верандах, нужно было чистое белье.

Пот ручьями катился с Мартина. Он выпивал огромное количество воды, но от напряжения и зноя вода тотчас же снова выливалась через все поры его тела. В море, на корабле, он почти всегда имел возможность углубиться в себя. Хозяин судна располагал лишь временем Мартина, но содержатель гостиницы владел, кроме того, и его мыслями. Теперь он не мог уже думать ни о чем, кроме терзающего нервы, разрушающего тело труда. У него не хватало сил сосредоточиваться на чем-нибудь другом. Он забыл даже о своей любви к Рут. Она попросту перестала существовать, ибо его загнанная душа не имела времени вспомнить о ней. Только по ночам, когда он с трудом добирался до постели, или утром, за завтраком, она являлась ему в мимолетном воспоминании.

— Ведь это сущее пекло, не правда ли? — заметил однажды Джо.

Мартин кивнул, почувствовав вдруг приступ раздражения. И так ясно — не стоит говорить. Они не разговаривали во время работы. Болтовня только отвлекала от дела. Вот и в этот раз обращение Джо заставило Мартина пропустить взмах утюга и сделать лишнее движение, прежде чем он снова вошел в колею.