На следующее утро, сидя за кофе в своей маленькой комнате, Мартин читал утреннюю газету. Для него было непривычным увидеть свое имя на первой странице газеты. Из нее он с удивлением узнал, что является самым известным лидером социалистов в Окленде. Он пробежал горячую, резкую речь, которую репортер вложил ему в уста; сначала он разозлился из-за такой лжи, но потом рассмеялся и отбросил газету.

— Или репортер был пьян, или он злостный врун, — сказал Мартин, сидя на кровати, когда Бриссенден днем зашел к нему и, видимо, усталый и ослабевший, опустился на единственный имевшийся в комнате стул.

— А не все ли вам равно? — спросил Бриссенден. — Неужели вы заботитесь о мнении буржуазных свиней, которые читают газеты?

Подумав немного, Мартин сказал:

— Нет, на самом деле их мнение меня ни капельки не беспокоит, но, с другой стороны, это может поставить меня в несколько неловкое положение в семье Рут. Ее отец всегда считал меня социалистом, и написанная тут чепуха еще больше убедит его в этом. Не то чтобы я дорожил его мнением. Ну, да ладно! Я хочу прочесть вам, что написал сегодня. Это рассказ «Запоздалый»; я уже закончил половину.

Он начал читать, когда вдруг Мария отворила дверь и впустила молодого человека в чистеньком костюме. Пришедший быстрым взглядом окинул комнату, причем от его взгляда не ускользнули стоявшие в углу керосинка и посуда; лишь потом он взглянул на Мартина.

— Присядьте, — сказал Бриссенден.

Мартин потеснился на кровати, чтобы дать место молодому человеку, ожидая, пока тот заговорит.

— Я слышал вчера вечером вашу речь, мистер Иден, и пришел проинтервьюировать вас, — начал он.

Бриссенден весело расхохотался.

— Это кто, товарищ социалист? — спросил репортер, кинув в сторону Бриссендена быстрый взгляд и подметив мертвенный цвет лица больного.

— И он мог написать такую статью, — мягко проговорил Мартин. — А ведь он совсем еще мальчик!

— Почему вы не поколотите его? — спросил Бриссенден. — Я дал бы тысячу долларов, чтобы мне на пять минут вернули мои легкие.

Этот разговор о нем и замечания в его адрес привели репортера в некоторое смущение. Но его похвалили за блестящее описание митинга социалистов и поручили ему лично проинтервьюировать Мартина Идена, лидера организованных врагов общества.

— Вы ничего не будете иметь против того, чтобы вас сфотографировали, мистер Иден? — спросил он. — У меня фотограф, видите ли, ждет внизу, и он говорит, что лучше снять вас сейчас, пока солнце еще не зашло. Интервью можно начать потом.

— Фотограф! — задумчиво сказал Бриссенден. — Поколотите-ка его, Мартин, поколотите!

— Я что-то состарился, видно, — последовал ответ. — Я знаю, что следовало бы это сделать, но мне как-то лень. Да и не все ли равно?

— Это правильно, так и надо смотреть на это дело, — непринужденно заявил мальчишка, но при этом тревожно взглянул на дверь.

— Но ведь все, что он написал, — ложь, все до последнего слова, — продолжал Мартин, обращаясь исключительно к Бриссендену.

— Это было только описание в общих чертах, вы понимаете, — отважился вставить молодой человек, — и кроме того, это хорошая реклама, — вот что имеет значение. Мы вам оказали услугу.

— Хорошая реклама, Мартин, дружище, — мрачно повторил Бриссенден.

— И мне этим оказали услугу. Подумайте только, — прибавил Мартин.

— Приступим к делу. Где вы родились, мистер Иден? — спросил репортеришка, приготовившись внимательно слушать.

— Он не записывает, — заметил Бриссенден, — он и так все помнит.

— Я считаю это лишним. — Юный репортер старался скрыть свое беспокойство. — Ни один приличный репортер не нуждается в записывании.

— Лишним? Для вчерашнего собрания? — Но Бриссенден отнюдь не был поклонником всепрощения; он вдруг резко изменил тон: — Мартин, если вы не поколотите его, то я сделаю это сам, даже если тут же упаду мертвым.

— А что, правда, не отшлепать ли его? — спросил Мартин.

Не прошло и мгновения, как Мартин уже сидел на краю кровати и на коленях у него лицом вниз лежал молоденький репортер.

— Только, чур, не кусаться, — предостерег Мартин, — иначе мне придется хватить вас кулаком по лицу. А жаль, личико-то у вас уж очень хорошенькое!

Его поднятая рука опустилась, потом поднялась и снова опустилась в быстром уверенном ритме. Репортер сопротивлялся, и ругался, и извивался, но кусаться не пытался. Бриссенден с серьезным видом наблюдал за этой сценой; только раз он заволновался, схватил бутылку из-под виски и стал умолять:

— Позвольте мне ударить его разочек, только один разочек!

— Жаль, рука устала, — сказал наконец Мартин, перестав колотить репортера. — Совсем онемела. — Он поднял мальчишку и посадил его на кровать.

— Вы будете арестованы за это, — огрызнулся тот, и ребяческие слезы негодования потекли по его раскрасневшимся щекам. — Вы поплатитесь за это, вот увидите!

— Как бы не так! — заметил Мартин. — Ах, он не отдает себе отчета в том, что катится по наклонной плоскости. Так клеветать на ближнего бесчестно, неблагородно, недостойно, но он этого не знает.

— Он и пришел сюда к вам, чтобы вы ему это разъяснили, — заметил Бриссенден после непродолжительной паузы.

— Да, он пришел ко мне, ко мне, которого он оскорбил и оклеветал. Мой поставщик-лавочник, несомненно, теперь откажет мне в кредите. Хуже всего то, что бедный мальчик так и пойдет по этому пути, пока, наконец, не сделается первоклассным репортером и первоклассным негодяем и мерзавцем.

— Но время еще не упущено, — заметил Бриссенден. — Кто знает, может быть, вам суждено было оказаться скромным орудием его спасения? Почему вы не позволили мне хватить его разочек? Ведь мне тоже хотелось бы участвовать в этом.

— Я добьюсь того, что вас арестуют, вас обоих, скоты вы этакие! — рыдала заблудшая душа.

— Нет, у него рот слишком красив — это признак слабохарактерности. — Мартин мрачно покачал головой. — Я боюсь, что зря утомил руку. Этот молодой человек измениться не может. Он сделается очень известным репортером и будет иметь большой успех. У него нет совести. Одно это сделает его великим.

После этих слов репортеришка выскочил из комнаты; он до последней минуты трепетал от страха, что Бриссенден запустит ему в спину бутылкой, которую все время держал в руке.

Прочитав на другой день утреннюю газету, Мартин узнал очень много нового о себе. «Мы — заклятые враги общества, — таковы были якобы его собственные слова, сказанные им во время интервью. — Нет, мы не анархисты, мы социалисты». Когда репортер заметил, что между обоими учениями разница не так уж велика, Мартин будто бы пожал плечами в знак молчаливого согласия. Лицо у него, оказывается, асимметричное и носившее все признаки вырождения. Особенно же бросались в глаза его чисто разбойничьи руки и огненный блеск налитых кровью глаз.

Мартин также узнал, что каждый вечер он выступает перед рабочими в парке городской ратуши и что из всех анархистов и агитаторов, которые там занимаются разжиганием страстей, он привлекает наибольшее количество слушателей и произносит наиболее революционные речи. Репортеришка яркими красками обрисовал картину его бедной маленькой комнаты, керосинку, единственный стул, не забыл и находившегося в гостях у Мартина бродяги с лицом мертвеца, имевшего вид человека, только что отсидевшего лет двадцать в одиночном заключении в подземелье какой-нибудь крепости.

Репортер развил большую деятельность. Он разузнал, кто родственники Мартина, и пронюхал про его семейные дела; ему удалось сделать снимок бакалейной лавки Хиггинботама и самого Бернарда Хиггинботама, стоящего у входа. Бакалейщик был изображен как умный и почтенный деловой человек, одинаково не переносивший как социалистических взглядов своего шурина, так и его самого; по его мнению, Мартин был ленивым, ни на что не годным малым, не желавшим поступать на службу, которая ему предлагалась; Хиггинботам не удивился бы, если бы его шурин кончил тюрьмой. Репортер интервьюировал также и Германа Шмидта, мужа Мэриен. Этот последний назвал Мартина позором семьи и отрекся от него. «Он попробовал было жить на мой счет, но я быстро положил этому конец, — будто бы заявил Шмидт репортеру. — Он больше у меня не бывает. Человек, не желающий работать, никуда не годен. Таково мое мнение».