— Как ее зовут? — спросил он у хихикающей девушки, кивнув на черноглазую.

— Спросите сами, — засмеялась та в ответ.

— Ну, так как же? — спросил он, оборачиваясь к первой.

— Вы мне еще своего имени не назвали, — ответила та.

— Да ведь вы и не спрашивали, — отозвался он, улыбаясь. — Кроме того, вы с первого маху угадали: меня и вправду зовут Билл.

— Да ну вас! — Она взглянула ему в глаза со страстным, вызывающим выражением. — Скажите как? Только правду!

Она опять посмотрела на него. В этом взгляде отразилось все красноречие бесчисленных поколений женщин, существовавших с незапамятных времен. Он как бы случайно смерил ее взглядом и понял, что, сделав первый шаг, она начнет отступать, притворяясь скромной и стыдливой по мере того как будет расти его смелость; но стоит ему оробеть, как она тотчас же переменит тактику. А ведь он был мужчиной: его тянуло к ней, и он чувствовал себя польщенным ее вниманием. Ах, как хорошо он знал женщин — знал их всех насквозь! Они за скудное жалованье гнут спину на тяжелой работе и гнушаются продавать себя ради более легкой жизни, но при этом в них живет страстная жажда урвать хотя бы крупицу счастья, которое украсило бы их однообразную, как пустыня, жизнь. Впереди у них или унылое существование, полное бесконечного труда, или же мрачная, еще худшая бездна, к которой ведет более короткий, но зато лучше оплачиваемый путь.

— Билл, — ответил он, кивая головой. — Право же, Билл.

— Кроме шуток? — спросила она.

— Вовсе он не Билл! — вмешалась в разговор вторая.

— А вы почем знаете? — спросил он. — Ведь вы меня никогда раньше и в глаза не видали.

— Да я и без того знаю, что вы врете, — был ответ.

— Нет, правда, Билл, как вас зовут? — спросила первая.

— Пусть уж будет Билл, — признался он в обмане.

Она схватила его за локоть и игриво потрясла его.

— А ведь я так и знала, что вы врете, но вы мне все равно нравитесь.

Он взял ее ищущую руку и нащупал на ладони такие знакомые шрамы и порезы.

— Давно ушли с консервной фабрики? — спросил он.

— Откуда вы знаете?

— Батюшки, да он хиромант! — хором воскликнули девушки.

Но пока он болтал с ними о разных глупостях, которыми только и могут обмениваться примитивные люди, перед его мысленным взором вставали полки в библиотеке, заполненные мудростью веков. Он горько усмехнулся несоответствию между видением и действительностью, и его охватило сомнение. Но ни эти мысли, ни болтовня не мешали ему следить за толпой, расходившейся из театра: вдруг при свете фонаря он увидел ее! Она шла между братом и незнакомым молодым человеком в пенсне. Сердце Мартина перестало биться. Как долго он ждал этой минуты! Он успел заметить, что ее царственная головка была покрыта чем-то легким и пушистым, он уловил изящные очертания ее закутанной фигурки, грациозность ее походки, прелесть ручки, подбиравшей платье. А затем она исчезла, и он остался один с фабричными работницами и смотрел на их дешевые претенциозные платья, свидетельствовавшие о жалких усилиях соблюдать чистоту и аккуратность, на безвкусные ленты и дешевые колечки на пальцах. Он почувствовал, что его дергают за руку, и услыхал чей-то голос:

— Проснитесь, Билл! Что с вами?

— Что вы сказали? — спросил он.

— Ах, ничего, — ответила брюнетка, тряхнув головой, — я только подумала…

— Ну?

— Ну, я говорила, что недурно было бы найти еще одного из ваших знакомых… для нее, — она указала на подругу, — и пойти куда-нибудь поесть мороженого или выпить кофе или еще чего-нибудь.

Ему стало противно. Слишком уж резок был переход от Рут к ним. Рядом с вызывающим, смелым взглядом темных глаз брюнетки ему почудились ясные, лучезарные глаза Рут, глаза святой, сиявшие чистотой. К нему пришло сознание собственной силы. Ведь он был выше всего этого. Жизнь для него имела более глубокий смысл, чем для этих девушек, мечты которых не шли дальше мороженого и кавалеров. Он вспомнил, что у него всю жизнь были тайные желания. Он пробовал делиться ими с другими, но ни разу он еще не встретил ни женщины, ни мужчины, которые смогли бы его понять. Сколько ни старался, он только приводил собеседников в недоумение. А если его мысли были недоступны для них, значит, он духовно перерос их. Он чувствовал в себе силу и сжал кулаки. Раз ему было дано видеть в жизни более глубокий смысл, он должен сделать усилие, чтобы добиться от нее большего; но женщина, стоявшая перед ним, ничего не могла дать ему. Ее вызывающие черные глаза не могли ему ничего дать. Он знал, что скрывается за ними, — мечты о мороженом и еще о чем-то. Зато те — глаза святой — сулили ему все, что он хотел, и еще многое, неведомое ему. Они говорили ему о книгах и картинах, о красоте мира, обо всех тонкостях культурной жизни. Он хорошо видел все, что происходило в головке брюнетки. Ее мысли и желания были ему понятны, как часовой механизм, в котором просматривалась работа всех колесиков. В глазах этой женщины светилась жажда низменных наслаждений, мысль о которых давила его и пределом которых была могила. А те глаза святой были полны тайны, невообразимо чудесной, и говорили о вечной жизни. В них он видел отражение ее души, благодаря им он познал и собственную душу.

— Все бы хорошо, да одно мешает, — произнес он. — У меня уже назначено свидание.

Брюнетка не скрыла досады.

— К больному приятелю спешите? — усмехнулась она.

— Нет, честное слово, у меня и вправду назначено свидание… — запинаясь проговорил он, — с… с одной девушкой.

— Надуваете небось? — серьезно спросила она.

Он посмотрел ей прямо в глаза и ответил:

— Нет, я не вру. Но отчего бы нам не встретиться в другой раз? Вы мне еще не сказали, как вас зовут. И где вы живете?

— Лиззи, — ответила она, смягчившись; рука ее сжимала его локоть, и она слегка прижалась к нему всем телом. — Лиззи Конолли, а живу я на углу Пятой и Маркет-стрит.

Поговорив с ними еще несколько минут, он простился. Но домой пошел не сразу. Сначала он направился к своему обычному наблюдательному пункту. Стоя там, он взглянул на окно второго этажа и прошептал:

— Это было свидание с тобой, Рут, я сохранил этот час для тебя!

Со дня первой встречи Мартина с Рут Морз прошла целая неделя, во время которой он запоем читал. Пойти к ней он все еще не решался. Несколько раз собирался с духом, но затем его охватывали сомнения, и вся решимость исчезала. Он не знал, когда ему лучше всего явиться к ней, посоветоваться было не с кем, а он боялся совершить непоправимую ошибку. Теперь, когда он разошелся со своими старыми товарищами и отказался от прежнего образа жизни, ему не оставалось другого занятия, кроме чтения: новых знакомств он не завел. Он читал целыми днями и вконец испортил бы себе зрение, не будь у него таких хороших глаз и такого здорового организма, а ум его представлял собой девственную, не истощенную отвлеченным мышлением и книжной премудростью почву, благодатную для посева. Свежий мозг с жадностью впитывал из книг знания и уже не выпускал их.

К концу недели Мартину показалось, что он прожил за это время несколько веков — так далеко он ушел от прежней жизни, от прежнего мировоззрения. Но ему существенно мешал недостаток элементарных знаний. Подчас он брался за книги, требовавшие продолжительной специальной подготовки. Иногда он начинал читать какое-нибудь устаревшее философское сочинение, а через день хватался за ультрасовременные философские системы. В результате у него в голове был сплошной сумбур и хаос. То же вышло и с политической экономией. На одной и той же полке в библиотеке он нашел Карла Маркса, Рикардо, Адама Смита и Милля. Отвлеченные формулы одного противоречили взглядам другого. Мартин был сбит с толку, но все же хотел во что бы то ни стало узнать истину. Он сразу заинтересовался и политической экономией, и вопросами промышленности, и политикой. Как-то раз, проходя через парк городской ратуши, он заметил группу людей, среди них стояло человек шесть. Лица у них раскраснелись и они, сильно повышая голос, о чем-то переговаривались. Он присоединился к слушателям и услыхал из уст этих народных философов новый, чуждый ему язык. Из них один был бродяга, второй — рабочий-агитатор, третий — студент-юрист, а трое остальных были ораторы из рабочих. Здесь впервые Мартин услыхал о социализме, об анархизме, о едином народе и узнал, что существуют враждующие между собой социальные теории. Он услышал кучу новых для него социальных терминов из области, которой не касались немногие прочитанные им книги. Он не мог полностью следить за спором, а только строил предположения, догадывался об идеях, облеченных в столь странные выражения. Выступил черноглазый лакей из ресторана — теософ, затем пекарь, член профсоюза, агностик, какой-то старик, озадачивший всех собеседников проповедью странной философии, гласившей, что «все существующее — справедливо», и второй старик, произнесший длинную речь о космосе, об атоме-отце и об атоме-матери.