Я снова заснул.

Утром Бурцев встал в дверях землянки до подъёма.

— Лёша. К Трофимову.

Я уже сидел на койке — мне с ночи плохо спалось, я вставал в третий раз. Натянул сапоги, пошёл за ним.

В штабной землянке у Трофимова керосиновая лампа ещё горела, хотя за оконцем светало. Трофимов сидел у стола, без кителя — китель висел на крюке за спиной. Майор был не выспавшийся, и седина на висках в утреннем свете отдавала пеплом.

— Соколов. Сядь.

Я сел.

Трофимов помолчал. Поднял взгляд.

— Волошин не вернулся с задания.

Я ждал продолжения.

— И это не всё, — сказал Трофимов. — Идём.

Он встал. Снял китель с крюка. Я встал за ним.

Бурцев толкнул дверь штабной землянки и пропустил меня вперёд.

Внутри было светло — лампу не выключили с ночи, керосин ещё не догорел. Кожуховский разворачивал на столе планшет. Трофимов стоял над картой, опершись костяшками о край. У стены, лицом к карте, спиной ко мне, стоял молодой лейтенант. Я видел только затылок и плечи. Гимнастёрка на нём была свежая, не расхожая, ещё с заводскими складками поперёк лопаток. Фуражку он держал двумя руками за козырёк, как держат гранату, у которой кольцо ещё на месте. На правом рукаве была заплатка, пришитая ровными мелкими стежками, не полевыми, — училищными.

У двери на табурете сидел Кузьмин. Без кителя, в гимнастёрке, рукава закатаны выше локтя.

— Сядьте, лейтенант, — сказал Трофимов, не поднимая глаз. — Послушаете. Потом скажете, есть ли у вас вопросы.

Я сел в углу на ящик из-под лент. Бурцев остался у двери.

— Положите фуражку, — сказал Трофимов лейтенанту 3-й эскадрильи.

Лейтенант положил фуражку на стол. Я увидел его лицо в три четверти. Лет двадцать, может, двадцать один. Глаза — в стол.

— Повторите, — сказал Трофимов. — Спокойно. По времени. С самого начала.

Лейтенант начал говорить. Голос у него был ровный, не дрожал и не торопился. Он рассказывал так, как будто пересказывал чужой вылет, не свой.

Поднялись пятого августа в двадцать два сорок. Тройкой третьей эскадрильи. Ведущий — майор Волошин. Цель — переправа юго-западнее Кричева. Шли на семистах, низкая облачность, видимость хуже среднего. Над квадратом, обозначенным в задании как Точка-семь, ведущий передал по радио: «Бомбы освободить, эрэсы освободить. Возвращение». До переправы оставалось ещё минут восемь хода. Лейтенант знал, что до переправы оставалось ещё минут восемь. Он сбросил всё равно — как ведомый.

— Почему сбросили, если знали? — спросил Трофимов.

— Я не имел права не выполнить команду ведущего, — лейтенант поднял глаза. — Но я не имел права и молчать после.

— Что было на земле?

— Майор сел в трёх километрах от полосы, на фюзеляж. Доложил по приземлении: перегрев масла, отказ радиатора. Я сел на полосе. Третий — тоже на полосе.

Трофимов потёр подбородок снизу вверх большим пальцем. Раз. Два.

— Вы видели когда-нибудь, как закрывают бронезаслонку маслорадиатора, лейтенант?

— Видел, товарищ майор.

— На каком самолёте?

— На своём. Когда прогревал перед запуском.

— Где она находится?

— Рукоятка в кабине. Слева у борта, у штурвала газа.

— Снаружи её закрытие видно?

— Никак нет, товарищ майор.

Трофимов потёр подбородок ещё раз.

— Кожуховский.

Кожуховский развернул планшет к свету. Голос у него был зычный, но он умел говорить тихо, когда было нужно.

— Сводка поста ВНОС у Спас-Деменска, — сказал он негромко. — В двадцать три ноль семь над квадратом сорок четыре-двенадцать прошла одиночная машина типа Ил-2 на высоте порядка трёхсот метров с курсом на восток-северо-восток. Через две минуты пятьдесят секунд звено вернулось пристроившимся в пару, тоже на восток.

Кузьмин встал с табурета. Подошёл к столу. Положил перед Трофимовым лист — тонкая бумага, чернильная запись через копирку, штамп узла связи. Ничего не сказал. Сел обратно.

Трофимов посмотрел на лист. Потом на Кузьмина. Потом на меня.

— Вопросы у вас есть, лейтенант?

Я встал.

— Никак нет, товарищ майор.

— Хорошо. Останьтесь.

Я опустился на ящик. Внутри у меня было пусто и сухо, как в кабине после посадки на отбой. Пилот во мне знал: трус в воздухе убивает не одного себя. В хорошей эскадрилье такого убирают раньше, чем он успеет увести за собой ведомого. Но мы были на земле, и Трофимов был на земле, и сейчас всё это будет идти через бумагу и приказ, и так должно было быть.

Лейтенант стоял у стены и держался ровно. Я смотрел на его училищную заплатку и думал, что человек, который пришил её перед выпуском, не знал, что через полтора месяца после выпуска будет сдавать командира эскадрильи на трибунал.

— Дмитрий Захарович, — сказал Трофимов. — Иди за майором. Один. Без рапорта.

Бурцев вышел.

— Пётр Васильевич, останьтесь, — сказал Трофимов, не глядя на Кузьмина.

— Так точно, товарищ майор, — сказал Кузьмин. Ровно. Без улыбки.

Я впервые услышал его имя-отчество. До этого у меня в голове он был «капитан» и «особист». Сейчас он стал «Пётр Васильевич». Неожиданно — в этой комнате, в этот час.

Над печкой капля смолы протекла из доски и зашипела. Никто на это не обернулся.

Прошёл, кажется, час. Я не смотрел на ходики. Кожуховский докурил, прикурил вторую. Кузьмин сидел и читал какую-то свою бумагу, лежавшую у него на коленях. Лейтенант не уходил — его не отпускали. Он стоял у стены так же, как до того.

Дверь скрипнула.

Бурцев вошёл первым, отступил в сторону. За ним — Волошин. Без шинели, в гимнастёрке. Побритый, волосы влажные — мылся утром. Я видел его в полный рост второй раз. Первый был в палатке у штаба двадцать пятого июля, когда он сказал мне «Я тебя ещё поломаю». Сейчас он был такой же. Выше меня на полголовы, плечи широкие, лицо тяжёлое. Медаль «За боевые заслуги» на груди. Он не смотрел на меня. Он не знал, что я здесь.

Он увидел лейтенанта 3-й эскадрильи у стены.

И вот тут у него мелькнуло на лице. Не страх. Не злость. Раздражение — короткое, как у человека, у которого сорвалась ясная схема. Дольше всех учится обманывать тот, кто привык, что ему верят.

— Товарищ майор, — сказал Волошин. — Я по вашему вызову.

— Проходите, Иван Дмитриевич, — сказал Трофимов. — Прочтите.

Он положил перед ним два листа. Показания лейтенанта. Сводку ВНОС.

Волошин прочёл оба, не торопясь, один раз. Поднял глаза.

— Это ложь, товарищ майор, — сказал он. Спокойно, ровно. — Парнишка струсил, ищет, на кого свалить. Пост ВНОС мог видеть кого угодно.

— Кого угодно, — повторил Трофимов. — В то время и на той высоте — кого ещё, по-вашему?

— Ил-2 в воздухе ночью пятого августа летали и из других полков. Я пользовался уставом. Перегрев — установленная процедура.

— Иван Дмитриевич, — Трофимов положил руки на стол ладонями вниз. — Бронезаслонка маслорадиатора у Ил-2 закрывается ручкой в кабине. Снаружи никто не видит. Кроме того, кто сидит в кабине. Перегрев в августе при двухстах двадцати оборотах от земли невозможен. Объяснений у вас два: или вы пилот ниже лейтенантского курса, или вы трус.

Тишина.

Волошин не побледнел. Не отвёл глаз. Выпрямился.

— Я в финскую…

— Финскую вы хорошо помните. Эту вы помните хуже.

Я выдохнул через зубы. Это была фраза, которую я сам никогда из себя не сложу и которая, наверное, теперь со мной останется.

Волошин шагнул к столу.

И я увидел.

Рука Трофимова легла на кобуру. Не рывком. Просто легла — как будто сама нашла своё место.

Кожуховский был ближе. Он не сделал большого движения. Он просто положил свою тяжёлую ладонь сверху на руку Трофимова — на кобуру, на пальцы, на всё. И стоял так. И ничего не говорил.

Волошин видел это. Я видел, как он видел.

— Андрей Николаевич, — сказал Кузьмин негромко, — не дайте ему уйти таким образом.

Это было сказано без нажима. Кузьмин даже не встал с табурета. Он только поднял глаза на Трофимова, и я понял, что он Трофимову помогает: пуля от командира — это для Волошина легче, чем то, что будет дальше.