Жорка увидел меня от соседнего капонира, помахал рукой. Я ему помахал в ответ. Сегодня он спросит обязательно — про залп, про дым, про колонну, про всё, что он не видел. Расскажу. О заходе под тридцать — расскажу тоже, но только в воздухе, как Беляев велел. Рассказывать словами на земле — это не то. Это надо показать.

Вечером Кравцов читал сводку.

Сидел за своим откидным столиком в углу, лист бумаги перед ним был обычный, машинописный, без печати. Полк собрался не у штабной палатки, а здесь, в землянке 1-й эскадрильи, — кому удобно, тот зашёл. Беляев в углу на нары, Степан у стола, Жорка с Котовым на нижней. Я на своей койке у окошка. Прокопенко у входа стоял, не садясь, шапку в руке.

Кравцов прочитал ровно, без интонации:

«По сообщению Совинформбюро. На Смоленском направлении противник продолжает вести наступление. Идут упорные бои в районе Смоленска. Наши войска сдерживают противника, наносят ему значительные потери в живой силе и технике. Положение тяжёлое, но управляемое. Полк наш в общей задаче работает по своему направлению.»

Сложил лист, отложил. Не комментировал.

Степан провёл ладонью по лицу — медленно, как тогда, шестого. Жорка сидел тихо. Котов опустил голову, перевязь чуть поправил здоровой. Беляев молчал. Прокопенко в дверях стоял неподвижно, шапку держал у бедра. Никто не двигался секунд десять. Это было самое долгое молчание, которое я видел в этой землянке за всё время.

— Вопросы есть? — спросил Кравцов, не поднимая глаз. Никто не ответил. — Тогда отбой. Завтра в пять.

Полк начал расходиться. Прокопенко вышел первым, кивнув Беляеву в дверях. Беляев следом. В землянке остались Жорка, Котов, Степан и я. Степан скрутил самокрутку, прикурил от керосинки.

— Лёш, — сказал он негромко, ни к кому, скорее в воздух. — Сегодня у Орши — что было, мы видели. У Смоленска — не видели. Думаю, у Смоленска то же. Только без таких полос дыма.

Жорка тихо: «Думаю, без.» Котов закрыл глаза.

Я сидел на своей койке и смотрел на огонёк керосинки, которую Прокопенко так и не убрал со столика в углу. Огонь стоял ровно, как всегда. На потолке от него ходили слабые тени, медленно, почти не двигаясь. Степан скрутил вторую самокрутку, не закурил — положил на колено. Жорка с нижней нары что-то сказал негромко Котову, я не разобрал. Где-то у соседнего капонира кто-то один раз стукнул молотком по железу — один удар, и дальше тишина. Сегодня даже стук был один, не три.

Я думал о том, что видел днём. Я думал про то, что Беляев заметил мой заход и принял его без ругани. Я думал про артиллериста с биноклем, у которого даже звания было не разобрать, и про то, что они увезли свои машины так быстро, что Прокопенко не успел толком их рассмотреть. Они работали не для нас, чтоб мы видели; они работали по делу, и работали впервые. Я был свидетель. Один из немногих, и в этом полку, и шире — пока ещё. Через месяц о таком будут знать все.

Я поймал себя на этом «через месяц» и оборвал. Мне не положен месяц. Мне положено завтра.

И ещё я думал о Смоленске. Кравцов читал ровно, как читают, когда сказать больше нечего: «Положение тяжёлое, но управляемое». В этом «управляемое» было всё, что он мог себе позволить.

Я лёг на левый бок, правое ухо к подушке. Под подушкой было пусто: письмо ушло, и вернуть его было уже нельзя. Завтра в пять — снова работа.

Пятнадцатого утром я махнул Жорке через стекло: ещё.

Поднимались парой над запасной площадкой, где когда-то были школьные грядки, а теперь стояла одна пустая стодола и две воронки у обочины. Прокопенко с утра передал короткое: «Командир сказал — с Гладковым в воздух. Чтоб Жорке заход показали. Не словами — в воздухе.» И ушёл, как всегда, не дожидаясь ответа.

Двадцать у Жорки выходило хорошо. Машина шла на цель ровно, нос держался, эрэсы ложились куда надо. На третьем заходе он поднял большой палец из кабины, мол, идёт.

Я мотнул головой: рано.

Зашёл первым, показал тридцать. Заметил, как Жорка повторил — слишком плоско. Между двадцатью и тридцатью у него вышло двадцать с половиной, не больше. Я снова показал. И ещё раз. На третьем повторе Жорка взял угол правильно. Машину прижало к ремням сильнее, прицельная картина короче, мелованный квадрат на полосе мелькнул быстрее, чем у двадцати.

Когда сели, он шёл ко мне через полосу не спеша.

— Лёш.

— Что?

— Я понял. Это другой угол. Времени меньше, но видно глубже. Особенно когда дым.

— Особенно когда дым.

Он хлопнул ладонью по крылу семёрки — раз, коротко. Я ответил тем же по плоскости его машины. Прокопенко стоял в стороне, тряпка в заднем кармане, и смотрел на нас, не говоря.

— Слушай сюда, — сказал Жорка через минуту, уже у землянки. — Это же не наставление. Это же как у нас на Молдаванке: сосед говорит — я тебе так пройду, а сам — иначе. Вот и здесь.

Сказал тихо, без своей обычной улыбки. Я не ответил. Шуткой это не было.

Назавтра — шестнадцатого — мы ходили на колонну под Шкловом. Жорка в паре со мной, Беляев впереди с Шестаковым. Заход у Жорки в этот раз получился. Эрэсы у него легли точно: тягач встал, потом задымил, потом загорелся. На посадке он подошёл к моей семёрке, хлопнул по крылу. Я ответил. Прокопенко считал пробоины с тряпкой в руке. Увидел нас, ничего не сказал.

— Двенадцать, командир, — обронил, когда я подошёл. — В силовых ничего. Радиатор задело по краю.

— Зальёшь?

— Заварю.

Я полез в кабину за планшетом. Прокопенко не ушёл.

— Командир.

— Что?

— Жорка сегодня поработал.

Я не ответил. Сказал ему «угу» одной интонацией.

Семнадцатого, после обеда, к штабу подъехала полуторка из армии. Привезла почту, ящик запчастей и двух новых лейтенантов в свежих гимнастёрках.

Морозов Сергей. Девятнадцать лет. Свердловск. Чкаловское училище, выпуск май сорок первого.

Литвинов Игорь. Двадцать. Куйбышев. Тот же выпуск.

Стояли у машины, держали планшеты на двух пальцах, как держат на построении в училище, чтоб не помять. Сапоги на них были новые, без пыли, и от этого казались в полку чужой ноткой, будто их надо ещё обмять о грунт.

Беляев вышел из штаба. Посмотрел на них в две секунды.

— Завтра к Прокопенко с утра, — сказал. — Двое суток на ознакомление с машинами. Дальше посмотрим.

Они оба сказали «есть» в один голос, как у себя в школе.

Беляев ушёл, не оглядываясь. Морозов посмотрел ему вслед, потом на меня — проверил, как полагается стоять. Я не сделал лица. Просто прошёл мимо.

В землянке Жорка показал им место на нижнем ярусе. Литвинову поближе к лампе, Морозову у двери.

— Тут вот так, ребята, — сказал он спокойно. — На верх не лезем, верх тут уже расписан.

Я смотрел на этих двух и думал ровно, без сентиментальности, что вот такими, в чистой гимнастёрке и без пыли на сапогах, в этом полку были не так уж давно Смирнов и я. И ещё двое, которых в живых я не застал. Война не спрашивает, успел человек обмять сапоги или нет.

Двое суток — это, как оказалось, было слишком оптимистично.

Восемнадцатое началось до света.

Беляев вышел к нам уже одетый, с полевой сумкой через плечо. В землянке тесно: кроме нашей эскадрильи, у стола стоял старший лейтенант Кривенко из третьей. С ним я раньше виделся коротко, в столовой. Кривенко — ровесник Степана, в круглых очках на платочке у нагрудного кармана. Молчал. Слушал.

У дверного полога стоял Прокопенко. Без тряпки, что у него редкость.

В углу на нижней наре сидел Котов. Рука перевязана, ремень повязки лежал поверх гимнастёрки. Котов не должен был быть здесь, но поднялся к столу, чтоб посмотреть карту.

Беляев положил планшет.

— Сегодня — большая работа, — сказал он. Без предисловий. — Идём смешанной восьмёркой с третьей эскадрильей. Объект — танковая клиня немцев на Смоленском направлении. Высота подхода — шестьсот, атаки — двести, заход с разворота.

Он назвал состав.

— Первая четвёрка: я с Шестаковым. Павлюченко с Соколовым. Вторая четвёрка: Филиппов с Гладковым. Литвинов идёт ведомым у Кривенко.