Я посмотрел на часы на приборной доске. Двенадцать ноль шесть. Минута до залпа. Звено шло ровно, Беляев не делал маневра и держал курс, как держал всю дорогу. Я знал, что и он сейчас смотрит на ту же точку часов, и Степан смотрит, и Шестаков. Все мы шли по одной минуте, по одной секунде, ровно, и ждали, что эта секунда нам покажет.
Название пришло само — и я его не пустил дальше. Передо мной были полосы дыма, и я смотрел на полосы дыма, как смотрел бы любой пилот четвёртого звена 1-й эскадрильи, который видел такое впервые.
В двенадцать ноль семь Беляев махнул мне ладонью назад: смотри. Я повернул голову.
С земли позади нас, где-то очень далеко, в той ложбине у леса, откуда мы взлетали, поднимались полосы. Не одна и не пять — много. Они шли вверх, потом наклонно на запад, ускоряясь, превращаясь из множества в одно ровное движение. От каждой тянулась дымная нитка, и в воздухе все нитки сливались в одну широкую полосу, идущую на нас сверху-сзади и обгоняющую нас.
Я смотрел на это полсекунды. Потом ещё полсекунды. Это были не самолёты. Это были не обычные снаряды дальнобойной артиллерии — у тех летят дугой, медленно, и их с воздуха почти не видно. Это что-то другое. До этого — только хроника, фотографии, сухие строки. А здесь оно шло над крылом, сейчас, и называлось ещё не именем, а дымом.
Название, которое всю жизнь мне встречалось в книгах и в фильмах, попыталось всплыть на язык. Я его не пустил. Не пустил даже внутрь, в собственную мысль, дальше, чем в первое слово. Передо мной были полосы дыма. Этого было достаточно. Кто и когда придумает им имя — это уже не моя забота, это будет работа другого человека через несколько недель, может, через месяц. Сегодня моя работа — увидеть и пройти за залпом, добить колонну.
В шлемофоне через помехи кто-то — голос не Беляева — короткое: «Что это, чёрт?» Другой голос, дальше, тише: «Молчи, за ведущим.» Третий, совсем тонкий, я не понял чей: «По своим не пойдёт?»
Никто не ответил. Полосы прошли над нами, метров на двести-триста выше, шли они быстро, гораздо быстрее нашей семёрки, и обогнали в несколько секунд. Я успел только запомнить — короткие, ровные, идущие плотной стаей, не дугой, а прямым быстрым броском. В кабине семёрки сидел лейтенант Соколов, который смотрел на полосы, как смотрят на чудо, и не знал ему имени.
Через секунды на колонне внизу впереди встала стена.
Не отдельные разрывы — стена. Сплошная полоса дыма, пыли, чёрных столбов, поднимающаяся метров на сто-полтораста, тянущаяся вдоль дороги километра на полтора. Колонна исчезла в этой стене, как исчезает пыль в воде, когда воду наливают в стакан. Стена стояла секунду, потом стала гнуться по верху от ветра, потом — медленно расходиться. Внизу, в основании стены, угадывались пятна огня — горящие машины, перевёрнутые башни.
Звук догнал нас позже: сперва картина, потом глухой рокот под мотором. Кабина дрожала — от мотора, от воздуха, от далёкого удара; я уже не разбирал, где одно, где другое.
Беляев в шлемофоне через помехи: «Звено — за мной, на цель!»
Заходить пришлось в дым. Беляев пошёл первым, слева. Я видел его хвост, потом нет — дым его съел. Шестаков пошёл вторым. Степан третьим. Я четвёртым.
Под крылом у меня сначала была земля, потом дым, потом сквозь дым угадывались очаги огня — рыжие, с чёрным по краям. Я положил нос ниже, чем учили — не на двадцать, а на тридцать. Посчитал не головой — телом. При двадцати я бы шёл по горизонтальному дну дыма, ничего не видя; при тридцати я входил в дым острее, проходил его быстрее, видел внизу цель раньше. Это была не моя идея, это было решение из тех, что делаются в полсекунды, без блокнота и без наставления. У меня в голове в этот момент стояла только одна мысль — успеть. Окно работы две-три минуты, и большая часть его уже была за спиной.
В прицеле сначала ничего, потом — тёмное пятно в дыму, потом — танк. Уцелевший, на хвосте колонны. Башня цела, гусеницы в порядке, пытается развернуться от дороги в поле, чтобы уйти. Я довёл нос. Дал гашетку. Эрэсы — две пары — ушли вниз. Один разрыв лёг у борта, второй — рядом, под гусеницу. Танк качнулся, сбился с поворота, встал; из моторной части пошёл белый дым, потом чёрный.
Я вышел из пикирования. Просадка обычная, метров сорок. Дал правую ШВАК короткой очередью по соседнему грузовику, который ещё не загорелся. Грузовик загорелся. Левая ШВАК — тоже короткой, как Филиппов сказал. Сегодня прошла. Я её не дёргал длинной — две короткие, потом подождал, потом ещё одну. Ровно как меня просил Прокопенко жалеть.
На выходе из дыма я выровнял нос, прижал газ. Дым здесь у меня в кабине пах не как обычно — пахло гарью с земли, тяжёлой, чёрной, какой пахнет горящая резина грузовиков и горящее масло танкового двигателя. Этот запах, видимо, цеплялся за обшивку и тянулся за машиной ещё минуту-две после прохода. Зенитного огня не было — то, что было зенитного на колонне, накрыло первой полосой дыма. Из верхней полусферы — никого. «Мессеров» в этом районе сегодня не было; то ли ушли, то ли ещё не подошли.
Шли домой над лесом, низко, с лёгкой змейкой. Беляев впереди, Шестаков, Степан, я. Все четверо. Под крылом плыли макушки сосен. Сзади и левее, на западе, поднимался от земли всё тот же чёрный столб, который мы оставили; он стоял, как стоит дым над пожаром, который не торопятся тушить. Никто его и не тушил.
В шлемофоне через помехи Беляев: «Все домой.»
Сели один за другим. Я выкатился к капониру, заглушил, посидел минуту с руками на ручке.
Прокопенко был у крыла раньше, чем я отстегнулся.
— Командир. Ну? — спросил он. — Цел. ШВАК левая прошла сегодня. Машина — посмотрите.
Прокопенко слез, пошёл по обводу.
— Четыре, командир. Четыре пробоины. По крылу — две, по фюзеляжу — одна, по хвосту — одна. В силовых — ни одной. Меньше не бывает. Вы её сегодня по-другому водили — спокойнее.
Я промолчал. Он провёл пальцем по одной из новых пробоин на крыле, нюхнул — горело там что-нибудь или нет; не горело. Постоял у консоли, потом обошёл и вернулся к носу.
— Сегодня немец на колонне, видать, и не пристрелялся. Или не успел. Как у вас на цели было? — Дым. Плотный. — Я так и думал. Из дыма много не настреляешь — зенитчик в дыму своих не видит.
— Прокопенко, — спросил я тихо. — А они кто?
Старшина обернулся ко мне. Долго.
— Они уже не наши, командир. Сразу после своей работы свернулись и ушли. Я видел машины на полосе минут пять — потом их не стало. Велено не спрашивать. И мы не спрашиваем. — Понял. — Спасибо вам, что машину обратно привели. Идите к командиру.
Беляев у своей машины. Шлемофон на плече, ремень не застёгнут, в зубах папироса.
— Соколов. Сюда. — Я подошёл. — Заход у тебя сегодня был не наш. Я видел. Ты заходил круче. Тридцать, на глаз?
— Тридцать, товарищ капитан. Сам пробовал. При тридцати — эрэсы точнее ложатся, особенно когда внизу дым.
Беляев молчал секунд пять. Папироса у него в зубах не двигалась. Я ждал. У Беляева пауза перед ответом — обычное дело: он не торопился с оценкой, чем бы она ни оказалась. За эти пять секунд я успел подумать только одну вещь: я сейчас ему говорю правду. Не оговорку, не отговорку. Я действительно так заходил, и заходил по делу. Если он скажет «не наш заход», я приму. Если скажет иначе — приму тоже.
— У нас в наставлении — двадцать. Это знаешь?
— Знаю. Но в наставлении ничего не сказано про залп, после которого внизу дыма по колено.
Он посмотрел на меня. Глаза карие, длинные пальцы держали папиросу за самый кончик. Подумал. Принял.
— Хорошо. Завтра скажу — что и куда. Пока — Жорке покажешь такой заход. Не словами. В воздухе. Если он у тебя за два-три вылета не подхватит, скажешь. Иди.
Я пошёл. Внутри у меня было тихо, ровно. Это было первое признание Беляева, что у Соколова — что-то своё. Не ругательное. Не сладкое. Деловое. Как и должно быть. Я шёл к землянке и думал, что Беляев — человек точный. Он не сделал из этого события. Не сказал «молодец, Соколов» и не сказал «нарушил, Соколов». Он сказал «покажи Жорке». То есть — встроил в работу полка. Это был его способ принимать новое: ставить его на полку рядом со старым и продолжать работать. У такого командира ничего лишнего не залёживается. И у такого командира ошибку тоже не пропустят, и я это знал — не сегодня, так в следующий раз.
