Курили молча.

Бумага у самокрутки горела ровно, без потрескивания. Прокопенко смотрел не на полосу, а на запад — туда, где над лесом висела чуть более тёмная полоса, вроде бы с дымом, но дым ли это был, или просто облако, я не разобрал.

— Командир, — сказал он наконец.

— Старшина.

— А до наших мест оно дойдёт?

Спросил, как спрашивают о времени до поезда.

Я знал только направление. Не дату, не карту, не номер армии — направление. Всё, что сейчас ещё дотлевало под Могилёвом, катилось дальше, к югу, туда, где у Прокопенко была Мария, Опанас и Оксанка. Я знал, что дойдёт. Я не знал — когда.

— До Полтавы ещё далеко, старшина, — сказал я. — Пока армии стоят.

Это было полуправдой.

Он не повернул головы.

— Стоят, — повторил он. И больше не спросил ничего.

Я знал, что после этого «стоят» он будет молча докуривать ещё минут десять. И что нужно сидеть рядом — не уходить. Я остался.

В темноте я не увидел, но услышал — он перекрестился у бедра. Мелко, привычно, не для меня. Я снова сделал вид, что этого не заметил.

К востоку над лесом начинался слабый розовый. Не утро ещё — только обещание утра.

— С шести грузим лишнее, — сказал Прокопенко, дождавшись, когда я докурю. — Полк готовят к уходу. Сегодня-завтра решат, когда подымаемся.

— Ясно.

— Как поднимут — машины перегоняете сами.

— Ясно.

Он постоял ещё, докурил до пальцев, бросил окурок и придавил подошвой.

— Спать, командир. Шестой час.

Я кивнул. Он ушёл.

Я постоял ещё немного, глядя на запад.

Над лесом, на месте дыма, теперь точно было облако.

Двадцать седьмого числа полк собирал хвосты.

С шести утра техсостав начал стаскивать к северной кромке лагеря то, что не пойдёт самолётами: запасные кронштейны в ящиках с надписью трафаретом, бочки с маслом, мотки проволоки в смотанных кругах, ящики с заклёпками отдельно — крупные и мелкие, лёгкие походные верстаки, газовые горелки, два больших ящика с запасными амортизаторами шасси — Прокопенко сказал, что без них полк вообще не воюет, а летят они полуторками. Хрущ во главе оружейной команды отдельно собирал свои патронные снаряды и рассовывал по укладкам. Рядом с северной кромкой стояли две полуторки и тентованный «зис», к ним подгоняли в два потока — на машины и под машины, чтобы прикрыть брезентом то, что снаружи.

Беляев на эту работу не выходил. Сидел в штабной палатке с Кожуховским, у них там карта была развёрнута на столе, маршрут перелёта подчёркнут карандашом дважды.

Я, как и все лётчики, к технике в этот день не подходил. Лётчик, который мешает старшине грузить, — лишний человек на собственной полосе. У нас была своя работа: проверка карты, ориентиров, времени в воздухе, расчёт ветра. Ни Беляев, ни Кожуховский нас не торопили. Времени хватало.

Утром Жорка вышел из землянки с гармошкой в руках. Я слышал щелчок ремня. Он сделал три шага в нашу сторону, увидел, развернулся и тихо ушёл обратно. Гармошка осталась у него в руке, незакрытая. Это я тоже отметил — мысленно. С восемнадцатого числа гармонь у него лежала в чехле, ремень застёгнут. Сегодня — раскрытый. Ничего не сыграл, но раскрыл.

Котов после обеда подошёл ко мне на стоянке. Рукав у него был расстёгнут до запястья — Соломин обещал к завтрашнему утру снять повязку. На локте под бинтом ещё было припухшее, я видел через слабое место в марле, но руку он держал ровно, не как чужую.

— Лёш.

— А.

— Я хотел спросить. Машины при перелёте — кто как идёт?

— Беляев впереди. Я во второй паре, ты у меня запасным. С Соломиным он договорился, что тебя в воздух не подымут до конца недели — на земле перелетишь. На полуторке с Прокопенко.

Котов кивнул. Не возразил. Это было правильно — Соломин шёл сегодня его навестить с раннего, и они уже всё обговорили. Я просто проговаривал то, что и так стояло.

— А когда начнёт?

— Не знаю. Беляев скажет утром.

Котов помолчал. Потом, не глядя на меня:

— Лёш. Я там, в Колывани, у нас на берегу — у Чулыма — дом. Мать, отец, три сестры. Одна старшая — Лида — в июне выходила замуж. Я не успел в отпуск, обещал — не успел. Дача на свадьбе была у них на сорок человек, три стола в саду составили в один.

Это он сказал просто так. Не объяснял, не вёл к чему-то. Просто стояла у него в голове эта свадьба — как у каждого в полку стояла та или другая мирная картинка, к которой он мысленно возвращался, когда работа прерывалась.

— Старшая — Лида.

— Лида. Средняя — Зоя. Младшая — Катюшка, ей десять. У ней самая красивая коса в нашем селе.

— Запомнил.

Он удивился, что я запомнил, и улыбнулся коротко. Потом посерьёзнел:

— Я отцу обещал. Что после войны вернусь и заберу Катюшку с собой — учить в Москву, в гимназию. У ней башка работает, не как у меня. Зоя — рукодельница, ей в Колывани хорошо. А Катюшку надо в город.

— Заберёшь.

— Угу.

Он постоял молча. Потом, тише, не для меня — больше для себя:

— Странно у нас в семье получилось. Сёстры все красивые, как одна, ни с кем в селе не сравнить. Лида — лицо тонкое, белое, мать говорит — в прабабку. Зоя — крупная, тёплая, рукодельная, как наша мама. Катюшка — рыжая, веснушчатая, бегает по двору с косой до пояса, хохочет на пять домов вокруг. И я — между ними. Я как отец — широкий, кость тяжёлая, лицо крестьянское. Не урод, конечно, но и не как сёстры. Я с детства знал, что красотой не отмечен. И знал, что от меня будет нужно другое — работа, голова, может, дисциплина. Я и пошёл в авиацию. Тут красотой не возьмёшь.

— Голова у тебя есть, Колька.

— Есть, есть. Не очень большая, но рабочая. — Он усмехнулся коротко. — В училище меня хвалили за матчасть. По теории средне, а матчасть — пять. У меня руки правильно поставлены — отец с десяти лет в кузнице со мной возился. Молот держать научил, а это, оказывается, для штурвала тоже годится. Кулак, говорил отец, у летчика должен быть мужицкий — по-городскому штурвал не удержишь.

— Видно, что мужицкий.

— Угу.

Он постоял ещё, поправил ремень на левом плече — там у него ремешок планшета натирал гимнастёрку через бинт — и пошёл к санчасти, к Соломину. С походкой у него сегодня было лучше, чем вчера. Шаг ровнее.

Я смотрел ему вслед минуту. Потом отвернулся и пошёл к семёрке, где Прокопенко с младшим техником подвешивал готовый ящик с инструментом — этот ящик пойдёт самолётом, в фюзеляжном отсеке, и внутри будут лежать те ключи, без которых машина даже сесть после перелёта толком не сядет.

Лида. Зоя. Катюшка. Анастасия. Я повторил про себя, не зная зачем. Получилось — будто запомнил, а кто и зачем должен помнить, ещё не было ясно.

Двадцать восьмое прошло в перелёте.

Беляев построил эскадрилью в шесть. Карта была расчерчена синим — старая полоса, новая полоса, маршрут полтораста километров на восток-северо-восток, ориентиры: излучина реки, лес-карандаш, развилка дорог. Времени в воздухе — около часа при попутном.

— Рюкзаки и планшеты — с собой, в кабину. Лишнего ничего. Прокопенко с инструментом — наземным. Ремонтные машины — за нами через два часа.

Мы поднялись звеньями.

Сверху Смоленщина была плоской и в дыму. Я держал курс по солнцу и приборам, не оглядываясь. Под крылом проплывали выжженные деревни — чёрные пятна без крыш и заборов, иногда с трубой посередине. Один раз — длинная серая лента: люди с подводами, на восток. Другой раз — танковая колонна, тоже на восток, наша. Я отметил мысленно и больше не смотрел.

Через полчаса справа по борту прошла станция — небольшая, две колеи, водокачка. По одной колее — состав теплушек, паровоз под парами. По второй — бронеплатформа с зачехлённым стволом. У водокачки толпа, человек двести-триста, движение к составу — кого-то провожали. Я видел всё это секунд пять и пошёл дальше. Это была обычная станционная сцена сорок первого, какую я видел потом на разных фронтах ещё много раз. Сейчас она впервые попалась мне сверху, и я отметил — вот так оно выглядит из кабины, если идёшь высоко и смотришь без задержки. Я бы остановился глазом дольше. Соколов бы остановился дольше. Но штурвал не давал.