— Они еще и ябедничают, оказывается.

Тишина. Только стук дождя по стеклу.

— Почему ты не уехала? — спросил он тихо. — После всего, что я…

Настя наконец подняла на него глаза.

— Потому что видела, как ты сдал отца. И как плакал на суде, слушая показания жертв.

Он опустил взгляд.

— Я не заслужил твоего прощения.

— Нет, — согласилась она. — Но…

Она наклонилась ближе, и ее рука легла поверх его.

— …но я верю в того, кем ты стал.

Марк замер. Ее пальцы были теплыми, несмотря на холод за окном.

— Я не знаю, что будет дальше, — признался он.

— Никто не знает, — Настя улыбнулась. — Но кофе остывает.

Они сидели так долго, пока за окном не стемнело, а дождь не превратился в мелкую морось. И когда они вышли, его пиджак снова оказался на ее плечах.

Квартира была небольшой, но светлой — с высокими потолками, которые помнили другой век, и окнами, в которые по утрам заглядывало солнце. Стены, когда-то выкрашенные в бледно-желтый, теперь казались теплее, будто впитали в себя тихие разговоры и смех. Это была квартира матери Марка — та самая, куда он переехал после того, как продал все, что связывало его с именем Демидова.

Настя стояла посреди гостиной, держа в руках старую фотографию в деревянной рамке. На ней — ее родители, молодые, улыбающиеся, еще не знающие, какая тень нависнет над их судьбой. Рядом лежала другая — бабушка Ольга Петровна в саду, с корзинкой яблок, ее глаза мягкие, но в них читалась та самая стойкость, которую Настя унаследовала.

— Здесь, — сказала она, прикладывая фото к стене над комодом.

Марк, сидя на корточках рядом с ящиком инструментов, протянул ей гвоздь.

— Ты уверена? Может, ближе к окну?

— Нет. Здесь. Чтобы видеть их каждое утро.

Он кивнул, вбил гвоздь одним точным ударом, и фотография заняла свое место. Потом встал, прошелся на кухню и вернулся с двумя чашками — одна старая, с трещиной по краю, та самая, из бабушкиного буфета, другая — новая, простая, белая, купленная вчера в ближайшей лавке. Поставил их рядом на полку под фото.

— Символично, — усмехнулась Настя, проводя пальцем по трещине на фарфоре.

— Я над этим работаю, — ответил он, и в его голосе не было ни шутки, ни защиты — только правда.

Она посмотрела на него — на его руки, которые теперь знали не только вес дорогой ручки, но и грубую фактуру картонных архивных коробок, на его лицо, которое за последний год потеряло надменность, но приобрело что-то более твердое, более настоящее.

На столе у окна лежала стопка бумаг — его иск против корпорации, которая когда-то принадлежала отцу, ее диссертация о злоупотреблениях в юридической системе, а сверху — ключ от сейфа с теми самыми документами. Теперь он лежал здесь не как угроза, а как напоминание.

Вечером, когда за окном сгустились сумерки, а по стеклу застучал дождь, они сидели на полу, прислонившись к дивану, и пили чай — не дорогой, как раньше у Марка, а обычный, с мятой, которую Настя выращивала на подоконнике.

— Рощин завтра придет, — сказал он, отодвигая от себя папку с делами.

— Опять будет шутить, что вырастил двух идеалистов?

— Наверное.

Она улыбнулась, прижав колени к груди.

— А что пишет твой отец?

— Мемуары. Обвиняет всех, кроме себя.

Тишина. Дождь за окном, часы на стене, их дыхание.

— Ты не жалеешь? — спросила она тихо.

Он повернулся к ней, и в его глазах не было ни тени сомнения.

— Нет.

Позже, когда они легли спать, в комнате оставался только свет ночника — мягкий, рассеянный. Они не обнимались, не целовались, но и не отворачивались друг от друга. Просто лежали рядом, еще не простив до конца, но уже не тая открытой злобы.

На тумбочке рядом стояли две вещи: ее экземпляр «Законов XII таблиц» — потрепанный, с пометками на полях, и его наручники — те самые, что он надел на отца в суде. А между ними — один ключ на двоих.

За окном город спал, и где-то в его глубинах еще оставались тени прошлого. Но здесь, в этой комнате, было тихо.

И это было начало.