— Отец... — он дёрнулся, будто от удара. — Не... не надо...

Его пальцы вцепились в её запястье с неожиданной силой.

— Я не... не он... — слова путались.

Настя замерла.

"Он боится стать своим отцом".

Странное чувство кольнуло под рёбра — не жалость. Нет. Скорее... понимание.

Она протёрла его тело влажной салфеткой, смахнула пот, грязь, следы крови. Накрыла лёгким пледом, подложила под голову свёрнутое полотенце.

Стоя на кухне, глядя как закипает вода для нового компресса, Настя поймала себя на странном:

"Я забочусь о человеке, который разрушил мою жизнь".

Руки сами сжались в кулаки.

"Но он тоже стал жертвой. Как и я. Как мой отец".

Чайник засвистел.

"Чёрт, почему всё так сложно?"

Когда температура наконец спала, Марк погрузился в тяжёлый, но спокойный сон.

Настя сидела рядом, наблюдая как его веки перестали дёргаться, дыхание выровнялось, кулаки разжались.

"Спокойный. Почти... беззащитный."

Она потянулась выключить свет — и вдруг его пальцы снова нашли её руку.

— Останься... — прошептал он, даже не открывая глаз.

И самое странное — она осталась.

Тени становились длиннее, когда Марк наконец открыл глаза.

Сознание возвращалось медленно: потолок — незнакомый, с трещиной в форме молнии. запахи — йод, мёд, женские духи, боль — тупая, ноющая, сосредоточенная в левом плече (пулевое ранение, отец...).

"Жив..."

Он повернул голову медленно, чтобы не спровоцировать новый приступ боли и увидел диван — старый, но чистый, с выцветшими цветочками на обивке, одеяло — розовое, столик — на нём пузырёк с таблетками, стакан воды, термометр.

"Значит, не бросила..."

Из кухни доносились звуки.

— Ты... — голос предательски охрип. Он сглотнул, попробовал снова: — Ты меня... перевязала?

Шаги. Она появилась в дверном проёме, вытирая руки о полотенце.

— Ты истекал кровью на моём ковре, — сказала Настя сухо. — Пришлось.

Они смотрели друг на друга: он — бледный, с всклокоченными волосами, но взгляд уже острый, живой, она — собранная, но уставшая, с тенью чего-то... нежного? Нет, не то слово...

Настя подошла к дивану, села на краешек. Проверила лоб — тыльной стороной ладони, поправила повязку слегка дрожащими пальцами. Налила воды — подала ему.

— Пей. Медленно.

Марк пил, наблюдая за ней:

"Почему ты это сделала? После всего..."

Но вслух сказал другое:

— Сколько... я спал?

— Почти сутки, — она взяла стакан, их пальцы случайно соприкоснулись. Оба отдернули. — Ты кричал во сне.

— О чём?

— Про отца. И... про меня.

Тишина.

За окном запел вечерний ветер, играя с занавесками.

Она встала, чтобы уйти, но он поймал её за руку, слабо, он едва мог шевелить пальцами.

— Спасибо, — прошептал Марк. Не "спасибо за помощь". Просто "спасибо". За всё.

Настя замерла. Потом кивнула резко, будто отрубая что-то в себе и вышла.

Но он услышал, как на кухне упала ложка — её руки всё ещё дрожали, вздох — глубокий, прерывистый, шёпот — "Чёрт..."

И понял — эта война ещё не закончена. Но правила изменились.

Марк лежал с закрытыми глазами, но губы шевелились:

— Газеты... уже вышли?

— Да. Твоего отца арестовали в аэропорту.

Он засмеялся. Хрипло. Горько.

— Хотел сбежать... как крыса.

Настя промывала рану, чувствуя, как он напрягается при каждом прикосновении.

— Ты... дрожишь, — заметила она.

— От боли, — резко ответил он, но дыхание сбилось, когда ее пальцы скользнули по горячей коже у ключицы.

Внезапно погас свет.

Темнота.

— Черт... - вырвалось у нее, когда нога зацепилась за складку ковра. Она пошатнулась, руки инстинктивно вытянулись вперед, и внезапно ее ладони уперлись в горячую грудь Марка. Она почувствовала, как его мышцы напряглись под ее пальцами, как учащенно забилось сердце под тонкой тканью рубашки.

Ее губы оказались в сантиметре от его шеи, где пульс бешено стучал, будто пытаясь вырваться наружу. Дыхание Марка обожгло щеку – горячее, неровное, с легким дрожанием. В темноте все ощущения обострились до предела: запах его кожи, смешавшийся с ароматом лекарств и чего-то неуловимо мужского; легкий солоноватый привкус пота на ее губах; жар, исходящий от его тела.

"Оттолкни его. Сейчас же..."

- пронеслось в голове, но тело будто жило своей жизнью. Пальцы сами впились в его волосы, ощущая их мягкость и упругость, так неожиданно контрастирующую с его жестким характером. Она почувствовала, как он замер, как его дыхание перехватило на секунду.

Первый поцелуй случился почти случайно - когда она повернула голову, ее губы скользнули по уголку его рта. И тогда что-то в них обоих сорвалось с цепи. Его губы нашли ее с такой яростью, что зубы больно стукнулись, но боль тут же растворилась в волне жара, накатившей снизу живота. Это не было нежностью – это было сражением, где каждый стремился доказать свое превосходство.

Ее зубы впились в его нижнюю губу, почувствовав солоноватый вкус крови. Он ответил тем же, кусая ее шею, оставляя отметины, которые завтра посинеют. Руки Марка, обычно такие точные и контролируемые, теперь дрожали, когда скользили под ее футболкой, обжигая кожу горячими ладонями.

— Ненавижу тебя... - прошептала она, но руки уже рвали его рубашку, обнажая раненое плечо, перевязанное ее же руками.

— Ври лучше - его хриплый смех превратился в стон, когда она резко дернула его за волосы, заставляя запрокинуть голову.

И тогда он перевернул их одним резким движением, несмотря на боль в плече. Ее спина ударилась о стену, но боль тут же растворилась, когда его бедро впилось между ее ног, заставляя ее выгнуться навстречу. Его руки сковали ее запястья над головой, прижимая с такой силой, что она почувствовала, как пульсирует кровь в венах.

Когда он вошел в нее, оба застыли на мгновение - пораженные тем, насколько это было... правильно. Несмотря на всю ненависть, на всю боль между ними, их тела словно создавались друг для друга. И тогда, неожиданно для них обоих, ярость начала таять. Его движения из резких толчков превратились в плавные покачивания, пальцы, сжимавшие ее запястья, разжались, чтобы нежно обвить ее ладони.

— Ты... дрожишь. – прошептал он с удивлением, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг него. В его голосе не было привычной насмешки - только хриплое удивление, почти нежность.

Когда волны удовольствия накрыли ее, она закусила губу, чтобы не закричать, но он почувствовал это - по тому, как сжались ее пальцы в его волосах, по тому, как ее ноги обвились вокруг его бедер. Его собственный пик наступил следом - он уткнулся лицом в ее шею, сдавленно простонав ее имя, словно молитву.

После, в темноте, лежа рядом, они не касались друг друга, но и не отдалялись. Где-то между ними их пальцы случайно соприкоснулись - и никто не отдернул руку. В этом молчании было больше правды, чем во всех их словах за все время знакомства.

Утро.

Настя проснулась от того, что его не было рядом.

На полу — его окровавленная рубашка. Ее разорванное платье. Пустой диван, где он спал, прижимая ее к себе всю ночь, будто боясь, что она исчезнет.

На столе лежали ключи от квартиры, пистолет, записка:

"Документы в безопасном месте. Если попробуешь их найти — стреляю. Не потому, что ненавижу. Потому что не могу позволить себе слабость снова".

Она сжала бумагу в кулаке.

За окном светило солнце.

"Как несправедливо, что мир не рухнул только потому, что рухнули мы..."

Прошел почти год с тех пор, как Настя впервые переступила порог здания суда с папкой документов, которые должны были разрушить империю Демидовых. Год борьбы, страха, бессонных ночей. Год, за который мир перевернулся.