— Это… взрывчатка, — пробормотал он.

— Взрывайте, — тихо сказала Настя.

Офис Демидова

Кабинет, который еще вчера был символом абсолютной власти, теперь напоминал разгромленное логово.

Здесь пахло дорогим кожаным креслом, сигарным дымом и... страхом.

На полу лежал разбитый монитор — его экран треснул звездой, как судьба Демидовых. Осколки хрустального графина (подарок губернатора три года назад) сверкали на персидском ковре, впитывая капли виски.

Аркадий Петрович Демидов, всегда безупречный в своем трехтысячном костюме, сейчас напоминал загнанного кабана.

Его мир рушился. И он знал — обратного пути нет.

Галстук болтался расстегнутым. Жилы на шее набухли. Глаза...

Глаза горели не просто гневом.

Безумием обреченного.

— Это ты во всём виноват!

Голос сорвался на хрип. Он бросился к Марку, сбивая со стола бронзовую статуэтку Фемиды (ирония), и вцепился в воротник его рубашки.

Тот самый воротник, который Настя когда-то поправляла с презрением.

— Ты привёл её в нашу жизнь! Ты не смог сломать её!

Слюна брызнула на лицо Марка.

Он не отстранился.

Марк стоял, чувствуя, как пальцы отца впиваются в его шею.

"Как странно... Он дрожит".

Всего неделю назад этот кабинет был его крепостью. Здесь он пил коньяк с министрами. Здесь Пашка смеялся над его шутками. Здесь отец называл его "наследником".

Теперь...

— Я пытался, — сказал Марк.

Голос звучал чужим.

Спокойным.

— Пытался?!

Костяшки отца (перстень с фамильным гербом) врезались в скулу.

Боль. Острая. Яркая. Освобождающая.

Кровь брызнула на белоснежную рубашку. Марк покачнулся, но не упал.

Он поднял голову и увидел... страх в глазах отца.

— Она просто хотела правды, — прошептал Марк.

— Правды?!

Аркадий рванулся к столу с неожиданной для его возраста ловкостью. Его пальцы, привыкшие подписывать миллионные контракты, теперь судорожно рылись в ящике красного дерева. Металлический лязг. Знакомый черный "Вальтер" лег в его ладонь, как старая любовница – холодная, надежная, смертоносная.

Тот самый пистолет. Тот самый, что двадцать лет назад "успокоил" болтливого юриста Королева и его надоедливую жену. Теперь очередь сына.

— Ты больше не мой сын! - голос Аркадия звучал хрипло, как скрип ржавых качелей на заброшенной даче их семьи.

Грохот разорвал воздух, как молния тишину. Звуковая волна ударила по барабанным перепонкам, заставив на мгновение оглохнуть. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в хрустальный бокал.

Марк стоял, не понимая. Сначала только запах – едкий, горьковатый, знакомый по охотничьим вылазкам детства. Порох. Потом – жгучая полоса на левом плече, будто кто-то провел раскаленным ножом по коже.

"Странно... Не так больно, как я думал"

, - промелькнуло в голове. В кино всегда кричат, падают. А он просто стоял, наблюдая, как алая жидкость просачивается сквозь рубашку. Теплая. Липкая. Настоящая. Не как та искусственная кровь из школьных спектаклей.

Ноги двинулись сами, прежде чем мозг отдал команду. Марк рванулся к двери, по пути хватая пальто и задев напольную вазу эпохи Мин. Она разбилась с мелодичным звоном.

В последний момент обернулся. И увидел...

Не ярость. Не ненависть. Стыд.

В глазах человека, который только что выстрелил в плоть от плоти своей. В свое продолжение. В единственное, что останется после него.

Коридор 21-го этажа сиял пустотой. Ни телохранителей в темных костюмах. Ни секретарш с натянутыми улыбками. Ни даже уборщицы.

"Сбежали. Как крысы с тонущего корабля"

, - мысль пронеслась с горькой усмешкой.

Марк бежал, прижимая ладонь к ране. Капли падали на безупречный каррарский мрамор, оставляя след, который кто-то уже завтра тщательно отмоет.

"Как слезы, которых я не могу пролить", - подумал он странно отстраненно.

"Он стрелял в меня. По-настоящему. Не для устрашения. Чтобы убить. Почему тогда... Я чувствую... облегчение?"

Это было похоже на момент после долгой зубной боли, когда нерв наконец умирает. Боль уходит, оставляя странную пустоту.

Зеркальные стены отражали жалкое зрелище: разбитая губа, синяк на скуле (отец бил правой, как всегда), рубашка, испорченная кровью, но глаза...

Глаза горели. По-настоящему. Впервые с тех пор, как в четырнадцать он понял, что мир – это шахматная доска, а люди - пешки.

Телефон в кармане. Одно незаблокированное слово.

Настя.

Палец замер над экраном.

"Не сейчас"

, - решил он.

"Сначала я должен перестать кровоточить."

Дождь. Холодный, осенний, очищающий. Он смывал кровь с тротуара, словно город уже стирал следы Демидовых со своих улиц. Марк закурил, прикрывая раненое плечо. Сигарета дрожала в пальцах.

"С чего начать, когда тебе двадцать два, а ты только что родился?"

- подумал он, делая первый шаг в новую жизнь. Шаг, который, как ни странно, вел

к ней

. К Насте. К правде. К себе.

Дождь хлестал по крышам, как будто небо решило смыть весь город в канализацию. Марк шагал, спотыкаясь о собственные ноги, ощущая, как горячая волна то подкатывает к вискам, то отступает, оставляя ледяную пустоту.

"Не падать... Только не падать..."

Пальцы, сжатые на ране, уже не чувствовали липкой крови — они онемели, как и половина тела. Плечо горело адским огнем, но странное спокойствие разливалось по сознанию:

"Если умру сейчас — будет справедливо. Как отец..."

Он не помнил, как добрался до ее дома. Только внезапно осознал, что стоит под дверью, мокрый, окровавленный, с пустым взглядом, и стучит костяшками пальцев в дерево.

Настя услышала стук, когда заваривала чай.

— Кто...?

Дверь распахнулась — и перед ней возник призрак Марка Демидова.

Бледный. Дрожащий. Глаза, обычно холодные, сейчас смотрели сквозь нее, будто он уже наполовину в другом мире.

— Ты... — она не успела договорить.

Он рухнул вперед, едва не увлекая ее за собой. Горячий лоб уперся ей в плечо.

— Мерзну... — прошептал он, и это было так непохоже на Марка, что Настя на секунду остолбенела.

Она волокла его к дивану, чувствуя, как кровь просачивается сквозь ее рубашку.

— Идиот! Ты мог истечь кровью! — шипела она, расстегивая его рубашку дрожащими пальцами.

Рана зияла, как порочное, красное жерло. Пуля прошла навылет, но оставила рваные края.

— Он стрелял в тебя по-настоящему...

Настя замерла над его телом, глядя на кровавое месиво на своём диване.

"Мой диван. Моя квартира. Мой враг, истекающий кровью на моих подушках".

Она резко встряхнулась — нет времени на философию.

Пальцы сами вспомнили навыки студенческого медкурса. Ножницы — со скрипом разрезали мокрую от дождя и крови рубашку (шёлк, Brioni, теперь безнадёжно испорчен). Антисептик — бутылка плеснула на рану, и Марк застонал сквозь зубы, даже без сознания чувствуя жгучую боль. Пинцет — дрожащие руки вытащили из раны ниточки ткани, прилипшие к кровавой плоти.

"Боже, как глубоко..."

Кровь не хлестала фонтаном — значит, артерия цела. Но края раны выглядели воспалёнными, будто пуля перед выходом решила "поиграть" с его плотью.

Она наложила давящую повязку: стерильная марля (куплена в прошлом месяце для порезанного пальца), бинт (немного потрёпанный, но чистый), лейкопластырь (розовый, с мишками — единственный, что был в аптечке).

"Как нелепо — Демидов с розовыми мишками на плече".

Его лоб пылал. Термометр показал 39.3.

— Чёрт! — Настя побежала на кухню. Наспех приготовила парацетамол, раздавленный между ложек, мёд размешала в чае (бабушкин рецепт от всех болезней). Завернула в полотенце лед, приложила его к шее Марка (там проходят крупные сосуды).