Он смотрел на неё долго. Потом его пальцы переплелись с её пальцами.

— Ты пахнешь городом, — тихо сказал он. — Ветром и намокшей листвой. Это… приятно.

Кира усмехнулась.

— Сходила за красками. Давно столько пешком не ходила, но хоть город посмотрела.

— Ты ушла из-за… красок?

— Ну да. Рисовать же надо.

Он посмотрел на мольберт, потом снова на неё.

— Покажи, — попросил он. — Я хочу посмотреть, как ты рисуешь.

— Раз уж ты просишь.

Кира встала и потянула его за собой. Он послушно поднялся, подошёл к мольберту.

На холсте всё ещё был монстр с оскаленной пастью. С его глазами. Незавершённый, застывший в полумраке.

— Всё никак не закончу, — сказала Кира. — Чего-то не хватает.

Он стоял за её спиной. Так близко, что холод пробирался под свитер. Смотрел на рисунок.

— Мне кажется, тебе нужно сменить подход, — тихо сказал он.

Кира обернулась, удивлённая, что он заговорил о работе.

— В каком смысле?

— Ты заранее пытаешься представить, что нарисуешь. А ты попробуй… плыть по течению. — Он сделал паузу. — А я помогу.

— Поможешь? — Кира усмехнулась. — Как? Ты тоже умеешь рисовать?

— Нет. — Он покачал головой. — Я не художник. Я… — он запнулся, подбирая слово. — Я могу помочь тебе отключить голову. Чтобы рисовало тело, а не разум.

Кира замерла.

— И как ты это сделаешь?

Вместо ответа его руки легли на её плечи, чуть сжали, разминая зажимы, которых она даже не замечала.

— Ты слишком напряжена, — шепнул он ей в висок. — Закрой глаза.

Она послушалась. В темноте все ощущения обострились. Его пальцы скользнули вниз по её рукам. Медленно, едва касаясь, оставляя за собой дорожку ледяных мурашек. Он добрался до запястий, и Кира вздрогнула — Астер мягко, но настойчиво сжал их, переплетая пальцы её свободной руки со своими. Кисточка в её руке едва не упала, когда его ладонь накрыла её.

— Расслабься, — выдохнул он ей в шею. — Просто чувствуй.

Он начал движение. Медленно, плавно, он водил её руками, заставляя кисть скользить по холсту, не направляя куда-то конкретно. Его руки были вольной рекой, а она плыла, покачиваясь на волнах. Кира не видела, что там получалось. Перед глазами была только темнота. Она чувствовала: его грудь, прижатую к её спине; его дыхание, холодящее шею; его пальцы, переплетённые с её.

— Доверься мне, — шептал он. — И просто рисуй.

Она выдохнула и позволила себе раствориться.

Он отпустил её, и — о чудо — её руки продолжили движение сами. Словно запомнили ритм, словно стали продолжением той мелодии, которую он задал. А его ладони скользнули ниже. На талию. Сжали, притягивая её плотнее к себе. Кира выдохнула, запрокинув голову ему на плечо.

— Хорошо, — одобрительно протянул он.

Его руки жили своей жизнью. Одна дразняще водила по её животу, проникая под край свитера, другая скользнула по бедру, поглаживая сквозь тонкую ткань джинсов. Он не торопился. Он просто исследовал, касался, пробовал на вкус её реакцию, каждую дрожь, каждый сбившийся вдох.

А кисть в её руке всё двигалась. И Кира вдруг поняла: она видит то, что рисует, но не глазами. Она чувствовала это кожей там, где его губы коснулись её шеи. Чувствовала кончиками пальцев, сжимающих кисть. Чувствовала всем телом, прижатым к его холодному, такому живому телу.

Она рисовала не образ. Она рисовала ощущение — тьму, в которой зажигаются звёзды, холод, который согревает изнутри, одиночество, которое отступает, когда есть кому довериться.

Когда последний мазок лёг на холст, руки Киры бессильно опустились. Она тяжело дышала, всё ещё чувствуя его прикосновения на своей коже. Хотя он уже просто стоял за спиной, не двигаясь, не дыша.

— Открой глаза, — тихо сказал он.

Она открыла.

С холста на неё смотрел он. Не монстр. Человек с пепельными волосами, отливавшими серебром, и серыми глазами, в глубине которых рассыпалась звёздная пыль. Он смотрел на неё с портрета так же, как смотрел сейчас из-за её плеча, с неверием и надеждой.

— Это… — проговорил он.

Кира обернулась. Его лицо — обычно такое спокойное, почти застывшее — сейчас было живым. Растерянным. Уязвимым.

— Кто это? — спросил он тихо.

Она посмотрела на холст, потом на него.

— Ты не узнаёшь?

Парень покачал головой. Медленно, осторожно, будто любое движение могло всё разрушить. Он поднял руку, неуверенно коснулся собственного лица, словно проверяя, действительно ли у него есть щёки, скулы, подбородок. Водил пальцами по коже, будто знакомился с ней впервые. Вёл по линии челюсти, по губам.

Потом снова внимательно всмотрелся в портрет.

Смотрел долго. Сравнивал.

Кира затаила дыхание, когда парень тихо, почти неслышно спросил:

— Это… я?

Вопрос прозвучал так растерянно, так по-детски, что у Киры сжалось сердце.

— Ты никогда не видел себя? — так же тихо спросила она.

Он медленно покачал головой, не в силах оторвать взгляд от холста.

— Зеркала… в комнате бывали. Но я в них не отражаюсь. Я думал… — Он запнулся. — Я не осознавал, что у меня есть лицо. Тот монстр, что был на холсте… я думал, именно таким ты меня видишь. Но боялся… что если скажу это вслух, всё, что есть между нами, рухнет.

Кира шагнула к нему, осторожно взяла его руку — ту, что всё ещё ощупывала скулу — и прижала к своей щеке.

— У тебя действительно есть лицо, — сказала она твёрдо. — И оно прекрасно.

Он перевёл на неё взгляд. Чёрные вкрапления в его глазах пульсировали чаще, ярче.

— Ты видела меня таким, — тихо сказал он. — Всё это время.

— Видела, — кивнула Кира. — Просто теперь могу показать.

«Предвестие»

Несколько дней спустя

Кира просыпалась с улыбкой уже четвёртое утро подряд.

Он уходил с рассветом, но она больше не тосковала. Знала: как только стемнеет, он вернётся. И эти ночи… она даже не пыталась подобрать им название.

Днём она рисовала. Много. Хорошо. Портрет Астера стоял прислонённый к стене — законченный, идеальный. Она то и дело ловила себя на том, что смотрит на него, улыбается, а потом возвращается к мольберту, на котором рождались новые монстры. Заказы никто не отменял.

Всё было… идеально.

Слишком идеально.

В тот день она во дворе встретила бабку Надю.

— О, соседка! — Старушка прищурилась, оглядывая Киру с головы до ног. — А ты хорошо выглядишь. Прям светишься вся.

Кира смущённо улыбнулась:

— Спасибо.

— А я вот что хотела сказать… — баба Надя понизила голос и оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Ты там поаккуратней.

— В смысле?

— В смысле в квартире своей. — Соседка перекрестилась быстро, едва заметно. — Последние дни тут такое творится… Странное.

Кира напряглась.

— О чём вы?

— Давление скачет, — неопределённо ответила та. — И не только у меня. Соседи со второго этажа жалуются: то холод ни с того ни с сего, то звуки. Будто кто-то скребётся. А вчера вечером, — голос упал до шёпота, — я мимо твоей двери проходила. Оттуда таким холодом тянуло, что у меня аж суставы заныли. Холодок бывал и раньше, но чтоб так! Никогда...

Кира сглотнула.

— Сквозняки, наверное. Дом старый. А на дворе не май месяц.

— Сквозняки, — недоверчиво повторила бабка Надя. — Ну-ну. Ты смотри, девка. Чую, не к добру это. Как бы хуже не стало.

Она ушла, а Кира ещё долго стояла во дворе, глядя на своё окно.

Всё было хорошо. Правда. Так почему внутри поселился этот холодок тревоги?

Вечером она ждала его особенно нетерпеливо.

Он появился с закатом. Как всегда, бесшумно, из полумрака. Шагнул к ней, обнял, стоило телу немного уплотниться, прижал к себе. Холодный. Родной.