Бабка отставила кружку, понизила голос до театрального шёпота:

— Квартира-то нехорошая. Проклятая.

Кира с трудом удержала серьёзное лицо.

— Проклятая?

— Ага, так говорят. Последняя хозяйка, правда, долго продержалась. Лет двадцать. Но и она съехала в итоге. А до неё… — бабка Надя махнула рукой. — Тут жильцы менялись чаще, чем погода осенью. Я тут всю жизнь живу, многих повидала.

— Почему же тогда последняя хозяйка так надолго задержалась, раз всё настолько плохо?

— Ну… она вообще странная была. Свечи пачками покупала, травами от неё всегда за версту разило. И по ночам то ли молилась, то ли разговаривала с кем. Постоянно мне в стену что-то бормотала. И вот, как съехала, так квартира и стояла пустая. Никто не хотел заселяться.

— А вы почему не съехали? — спросила Кира.

Бабка Надя махнула рукой:

— Так некуда, милая. Уж точно не к сыну. А так, шанс однажды упустила уже, и теперь вот… Пенсия — одни слёзы. А тут хоть и стены холодные, зато свои. Да и меня, видать, эта зараза не берёт. — Она постучала костяшками по столешнице. — Я ж сама… того. Чуток шарю.

Кира подняла бровь:

— Шарите? — Странно было слышать подобное словцо от пожилой женщины.

— Ну, — бабка Надя замялась. — Сны иногда вещие снятся. И по мелочи… ладно, неважно. Ты главное слушай: если вдруг что, съезжай сразу. Место тут тёмное, не зря пустовало столько лет.

Кира допила чай и совершенно серьёзно сказала:

— Спасибо за предупреждение. Я подумаю.

Бабка Надя ушла довольная, и тем, что напугала новую соседку, и тем, что выпросила обещание иногда заглядывать на чай.

Кира закрыла за ней дверь, прислонилась спиной к косяку и тихо засмеялась.

— Слышал? — воскликнула она в пустоту квартиры. — Ты у нас «проклятье», оказывается.

Тишина. Но в углу спальни, откуда всегда тянуло холодом, воздух будто дрогнул.

— Ладно, — сказала Кира. — Работать надо.

В проклятия она не верила, в призраков — да. Она их видела практически постоянно. А теперь ещё и делила с одним квартиру.

Девушка подошла к мольберту, взяла кисть, посмотрела на чистый холст.

— Что ж, главное начать…

И, выдавив из тюбика тёмные краски, начала рисовать.

Время пролетело незаметно. Кисть ходила по холсту сама собой. Кира даже не задумывалась, что именно рисует. Просто вела линии, смешивала краски, проваливалась в процесс, как в транс.

Когда зажёгся свет фонаря за окном, она опомнилась, отодвинулась и посмотрела на холст.

Из темноты на неё смотрело чудовище.

Бесформенная фигура, сотканная из тьмы. Когти. Оскаленная, свирепая пасть, полная острых неровных клыков. Такая челюсть могла спокойно откусить голову. Тяжёлые надбровные дуги, придающие взгляду хищности. Всё, как она любила — классический хоррор, от которого у заказчиков текут слюнки. Картина, конечно, не была доведена до идеала, но уже что-то.

И всё же было кое-что странное.

Глаза.

Большие, горящие тусклым серым светом. Они не имели зрачков. Пустые и жуткие. Но по всей поверхности белка выступали мелкие чёрные вкрапления.

Кира замерла.

Эти глаза выглядели чужеродными, выделялись на фоне грубых мазков. Они словно появились сами собой — и смотрели на неё так, будто знали что-то, чего не знала она.

— Чёрт, — выдохнула Кира.

Это пугало. Но вместе с тем вызывало восторг.

В этих глазах ей виделись далёкие чёрные звёзды, прорывающиеся сквозь плотный туман. Звёзды…

Она потянулась за тонкой кистью.

Кира всегда давала название картине, прежде чем поставить подпись. Этот раз не стал исключением.

Девушка обмакнула кисть в чёрную краску и в самом углу холста, почти незаметно, вывела:

Астер

«Прикосновение»

Кира спокойно спала в своём углу, укрытая одеялом. В комнате было темно, только луна светила в окно.

Девушка не поняла, что разбудило её на этот раз.

Не звук. Не холод. Что-то другое — чувство. Что на неёсмотрят. Так пристально, тяжело, будто в попытке прожечь в ней дыру.

Кира открыла глаза.

И остолбенела.

Над ней нависала... Тьма.

Она была слишком чёрная, слишком густая, чтобы быть просто тенью. Исполинский силуэт напоминал клубящийся чёрный дым с горящими глазами. Теми самыми глазами! С чёрной крапинкой, которая сейчас пульсировала, точно живые угли.

Онсмотрелна неё.

Кира хотела закричать, но не смогла. Язык прилип к нёбу, тело не слушалось. Она лежала и таращилась в эти глаза. Глаза чудовища, которое стояло так близко, готовое…

К чему?

Он не двигался. Смертоносная челюсть была закрыта, хоть длинные пики разношёрстных зубов не позволяли ей до конца сомкнуться. Прямой угрозы от него не исходило. Он просто смотрел. С такой смесью ярости, голода и… растерянности, что у Киры вдруг отступил страх.

Он не знает, что делать.

Мысль пришла ниоткуда и показалась до смешного абсурдной. Чудовище, которое могло разорвать её одним движением, не шевелилось. Оно смотрело на неё, как первобытный человек, впервые увидевший огонь, и боялось двинуться с места. Лишь полы тьмы колыхались, как щупальца.

Кира сама не поняла, как это вышло.

Она потянулась к нему.

Во сне? Наяву? На грани? Её рука поднялась сама собой — медленно, невесомо — и коснулась его груди.

Тьма под пальцами была осязаемой. Ледяной. Обжигающе, нечеловечески холодной. Мёртвой. Но под этим холодом Кира почувствовала что-то ещё. Дрожь. Или ей показалось?

Он замер.

Совсем. Перестал даже казаться живым. Превратился в статую из мрака и льда. Глаза загорелись ярче, безумнее, но уже не зло. Удивлённо.

— Ты… — вырвалось из зубастой пасти.

Голос был низким, скрипучим, будто им не пользовались много лет.

Кира всё ещё не чувствовала угрозы, поэтому руку не убрала.

— Ты холодный, — сказала девушка. Глупо, но это первое, что пришло в голову.

Он моргнул. Один раз. Потрясённо.

А потом Тьма начала таять.

Прямо у неё на глазах чёрный силуэт расплылся, истаял, стёк вниз, и на его месте остался… человек?

Высокий. Худой. Бледный, как снег. Пепельные волосы падали на плечи, тёмно-серый свитер облегал тощий торс, чёрные брюки, босые ноги на холодном полу.

Он по-прежнему стоял у её кровати и смотрел на неё так, будто это она только что материализовалась из тьмы.

Кира села.

— Охренеть, — выдохнула она. — Ты как настоящий.

Он не ответил. Смотрел на свою грудь, туда, где только что лежала её рука. Потом перевёл взгляд на неё.

— Ты… — снова начал и замолчал, будто не знал слов.

— Кира, — подсказала она. — Меня зовут Кира.

Он кивнул. Один раз. Всё ещё не веря.

— Двести лет, — сказал он тихо. — Двести лет никто не касался меня. — Он взглянул на свою бледную руку, будто вспоминая, как дотронулся до её пальцев тогда под кроватью.

У Киры сжалось сердце.

— Присядь рядом, — она подвинулась, освобождая место. — Расскажи мне всё.

Он не сел. Он стоял и смотрел на неё — жадно, не веря, боясь, что это всё не взаправду.

Кира тоже до конца не верила в происходящее.

— Ты не боишься… меня? — спросил он.

— Боюсь, — честно ответила девушка. — Но ты первый, кто смотрит на меня так… с любопытством. Ну, знаешь, не как на человека, от которого тебе что-то надо. И не как на вещь на витрине. А как на личность.

Кажется, он понял, что она имела в виду.

— Я никогда не считал людей вещами, — сказал он. — Просто до твоего появления тут… не знал… что меня можно… касаться.

Кира снова протянула руку. Медленно, давая ему время отстраниться, если захочет. Он не отстранился.

Девушка коснулась его груди, в том же месте. Затем, не отнимая ладони, повела вверх, по ключице, по шее, коснулась щеки. Лёд. Но живой лёд — дрожащий, дышащий, настоящий.