Я чувствовал, как её мышцы дрожат от запредельного напряжения, как тело, измотанное этим жестким марафоном, начинает сдаваться. Мои движения стали размеренными, тяжелыми, каждым толчком я буквально выбивал из неё остатки гордости. Я владел ею не как любовник, а как хозяин, решивший проучить свою самую ценную, но непокорную собственность.

Когда я почувствовал, что она находится на грани обморока от шока и изнеможения, я резко схватил её за волосы, заставляя запрокинуть голову и посмотреть на меня снизу вверх. Её лицо было мокрым от слез и пота, глаза блуждали, не в силах сфокусироваться.

— Смотри на меня, — приказал я, удерживая её в этой унизительной, но абсолютно честной позе. — Ты всё еще хочешь спорить со мной? Ты всё еще думаешь, что можешь диктовать условия?

Я вошел в неё в последний раз, так глубоко, что она издала надрывный, истошный звук, в котором больше не было жизни.

— Скажи это, Лика. Попроси меня. Скажи, что ты была не права, когда открывала свой рот.

Она всхлипнула, её плечи содрогались в беззвучных рыданиях. Сопротивление внутри неё окончательно лопнуло, как перетянутая струна.

— Пожалуйста... — прошептала она, и её голос был едва узнаваем, превратившись в хриплый надлом. — Прости меня... Пожалуйста, остановись... Я... я больше не буду.

— Чего ты не будешь? — я не ослаблял хватку, заставляя её проговаривать каждое слово позора.

— Я не буду бороться... Прости... Я твоя... только прости.

Она уткнулась лбом в мою ладонь на кровати, полностью сломленная, признавшая поражение перед моей волей и своей будущей судьбой.

Я разжал пальцы, и Лика тут же рухнула на смятые простыни, словно кукла, которой внезапно перерезали нити. Она зарылась лицом в подушку, пытаясь заглушить надрывные, судорожные рыдания, которые сотрясали всё её изнеможденное тело.

Я поднялся с кровати, не спеша надевая одежду, и сверху вниз смотрел на этот хаос, который сам же и создал. В комнате пахло грозой и её поражением. Вид вздрагивающих плеч и растрепанных волос вызывал у меня не жалость, а холодное, глубокое удовлетворение. Она была сломлена именно так, как того требовал мой план.

— Запомни этот момент, Лика, — произнес я ледяным, будничным тоном, который контрастировал с её тихой истерикой. — Каждый раз, когда ты решишь, что можешь идти против меня, мы будем возвращаться сюда. И финал всегда будет таким.

Она ничего не ответила, лишь глубже вжалась в подушку, стараясь спрятаться, исчезнуть, стереть из памяти последние часы. Но я знал, что она не забудет. Каждое движение, каждый мой толчок и каждое слово её собственного признания теперь были выжжены в сознании.

Щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как выстрел, оставляя её наедине с осознанием того, что жизнь ей больше не принадлежит.

_____

Как вам глава?

Какие эмоции у вас вызывают действия главного героя?

Что бы вы хотели увидеть в истории дальше?

Буду рада любой обратной связи

Демьян

Я сделал затяжку, позволяя горькому дыму заполнить легкие, и прикрыл глаза. В тишине кабинета до сих пор эхом отдавался её последний, надрывный стон.

Лика. Моя Лика.

Я всё еще чувствовал пальцами, как бешено колотился её пульс под моей ладонью, когда я прижимал её к постели до четких отметин на коже. Это было необходимо. Она так отчаянно цеплялась за свою иллюзорную свободу, за свое детское «нет», что мне пришлось выжечь это из неё. Слой за слоем, пока не осталась лишь оголенная суть — её страх, её дрожь и её полная зависимость от каждого моего движения.

Я посмотрел на свои руки. На костяшках пальцев еще алел след — то ли от её зубов, то ли от того, как сильно я сжимал её запястья, пока трахал малышку. Мне не было жаль. Жалость — это для слабых, для тех, кто боится брать то, что принадлежит им по праву. А Лика принадлежала мне ещё до того, как я забрал её. Она просто этого не понимала.

«Я твоя…» — эти слова, выдавленные из неё вместе с рыданиями, были слаще любого признания в любви. Любовь переменчива, она вянет от скуки и быта. Но покорность, замешанная на таком глубоком страхе и физическом потрясении, — это фундамент, который не разрушить.

Я знал, что сейчас она лежит в темноте, глядя в пустоту, и её тело всё еще помнит каждый мой толчок. Она ненавидит меня? Пусть. Ненависть — это тоже страсть, это тоже связь. Главное, что теперь она знает: бороться бесполезно. Я буду её мужем, её защитником и её личным кошмаром. Я создам для неё золотую клетку, в которой она со временем забудет, как дышать без моего разрешения.

Я усмехнулся, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. Она думает, что худшее позади. Наивная девочка. Это была лишь прелюдия. Я только начал перекраивать её под себя, и мне чертовски нравилось то, что получается из-под моих рук.

Встать и пойти к ней? Снова вдохнуть запах её отчаяния и соленой кожи?

Прошло пару часов, я смотрел на догорающую сигарету, но видел не серый пепел, а потёртый паркетный пол. Запах дорогого табака в кабинете вдруг вытеснился удушливым, кислым запахом сырости и старого дерева.

В груди кольнуло — старая, почти забытая фантомная боль в ребрах.

Лика сейчас там. В той самой комнате. В той же самой «башне» в западном крыле поместья, где когда-то замирало мое собственное сердце. Отец называл это «воспитанием духа», а я называл это адом. Я помню тяжелые шаги на лестнице — ритмичные, неумолимые, от которых кровь стыла в жилах. Он входил, и в комнате не оставалось воздуха, только его воля. Только его требования.

«Склонись, Демьян. Подчинись, или я выбью из тебя это упрямство вместе с костями».

Я закрыл глаза и на мгновение снова оказался там — маленьким, дрожащим мальчишкой, забившимся в самый угол, между стеной и огромным, дубовым книжным шкафом. Темнота была моим единственным союзником. Я помню, как сжимал в руке обломок старого ножа, украденного с кухни, и с остервенением, до хруста в суставах, царапал стенку шкафа. Раз полоска. Два полоска. Пять. Десять.

Этот звук — скрежет металла по дереву — был моим единственным способом не сойти с ума, не закричать, когда отец в очередной раз запирал дверь на засов, оставляя меня в темноте на сутки за «недостаточно почтительный взгляд». Каждая царапина была моим беззвучным криком, моим способом заземлиться, почувствовать, что я еще существую, что я еще не растворился в этой черноте и боли.

Я открыл глаза и резко выдохнул. Теперь я — это он. Я — тот самый монстр, который запирает и требует подчинения. Я вошёл в неё так же беспощадно, как отец входил в мою комнату. Я подавил её волю так же, как он ломал мою.

Чудовищная ирония: я так сильно ненавидел его методы, что в итоге сделал их своим единственным языком любви. Я запер Лику в той же башне, где сам когда-то сходил с ума от одиночества. Я хотел, чтобы она принадлежала мне, но всё, что я сделал — это воспроизвел сценарий собственного кошмара.

Интересно, ищет ли она способ спастись от меня так же, как я искал спасения от него?

Я почувствовал, как во мне закипает ярость, смешанная с тошнотворным чувством узнавания. Я не хотел быть похожим на него. Но Лика… она была так прекрасна в своем непокорстве, что у меня не было другого пути, кроме как приручить её единственным способом, который я знал. Через слом. Через силу. Через темноту.

Я поднялся с кресла. Ноги сами понесли меня к выходу. Мне нужно было увидеть её. Не как хозяину, не как жениху, а как человеку, который сам до сих пор заперт в той комнате и царапает стены.

Лика

Часы в пустой спальне тикали с оглушительной, издевательской четкостью, отсчитывая минуты моего позора. Прошло два часа, а может, и вечность. Я всё еще лежала на смятых простынях, которые до сих пор хранили тепло тела и запах его торжества.

— Сука, сука, СУКА!!! Никто не смеет так со мной обращаться! — мой шепот сорвался на сиплый, лающий хрип, — ТВАРЬ!!!