Рванув ремень, и отбросив его в сторону, я навис над ней, как хищник над загнанной добычей, окончательно подминая под себя её слабеющую волю и вдавливая хрупкое тело в холодный глянец шелковых простыней. Лика издала приглушенный, рваный всхлип, когда я, не давая ей времени на вдох, вошёл в лоно одним мощным, сокрушительным толчком. Это было слишком глубоко, слишком внезапно — она широко распахнула глаза, в которых на мгновение застыл немой, ослепляющий крик.

— Смотри на меня! — мой голос прозвучал низко, почти надтреснуто.

Я переплел свои пальцы с её, тонкими и холодными, намертво пригвождая руки к подушке. Она пыталась отвернуться, спрятаться в тени, но я не позволил.

— Чувствуй, как я забираю тебя всю. До последнего вздоха.

Я задал жесткий, беспощадный ритм. Каждый выпад был подобен удару молота по раскаленному металлу, выбивающему из неё любые мысли о сопротивлении, превращающему волю в пепел. Комната наполнилась тяжелым ароматом мускуса, звуками её прерывистого, панического дыхания и глухими, влажными ударами наших тел. Моя страсть не была нежностью — это был шторм, стихийное бедствие. Я не просто брал; я вколачивал в её подсознание животное осознание того, кто здесь власть.

Она выгибалась дугой, её тело, противясь разуму, инстинктивно подстраивалось под этот безумный драйв. Когда очередной резкий толчок заставил малышку содрогнуться в конвульсии, Лика закинула голову назад. Из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон, в котором в неразрывный узел сплелись боль, шок и то самое первобытное, пугающее её саму удовольствие, от которого нет спасения. Кончала она по прежнему сладко.

Я видел, как она ломается. Как тщательно выстроенная личность рассыпается под тяжестью этого акта. Я брал её долго, яростно и методично, пока её зрачки не расширились, почти на весь глаз, а пальцы ног не свело судорогой. В этот момент она перестала быть Ликой — она превратилась в податливую материю, в продолжение моей воли, принимающую каждый мой удар как единственную реальность, заставляя меня ещё плотнее прижаться к ней и с последним особенно яростным толчком излиться глубоко внутри её сладкого лона.

Когда агония близости схлынула, я не отстранился. Я продолжал придавливать слабое тело, наслаждаясь тем, как её грудь судорожно и часто вздымается под моей, как пульс бешено колотит в шее.

Я чувствовал, как сердце бьётся о мои ребра — загнанная птица, чьи крылья я бережно, но твердо прижал к земле. Лика лежала неподвижно, её дыхание вырывалось из груди рваными, горячими толчками. В этой тишине, наступившей после шторма, я кожей ощущал её хрупкость.

Все же, я медленно ослабил хватку на запястьях. Мои пальцы, еще минуту назад жестко фиксировавшие её руки, теперь почти нежно скользнули вниз по предплечьям, оставляя за собой дорожку обжигающего тепла. Я не хотел, чтобы она была вещью. Вещи бездушны. Мне нужна была душа, добровольное, хоть и вырванное силой, признание того, что мы — одно целое.

Я приподнялся на локтях, нависая над ней, как грозовая туча, и заставил посмотреть в глаза. В моем взгляде не было холода — там горело темное, собственническое обожание.

— Посмотри на меня, маленькая моя, — прошептал я, убирая прилипшую прядь волос с её влажного лба. — Ты ведь знаешь, что никто и никогда не будет владеть тобой так, как я. Никто не увидит тебя такой… настоящей.

Я нежно коснулся губами виска, чувствуя вкус её соли и её страсти.

— Ты будешь стоять со мной у алтаря, Лика. Ты будешь носить мое имя. Но прежде чем ты станешь моей женой перед всем миром, ты должна признать это здесь. Только для нас двоих.

Я почувствовал, как она попыталась отшатнуться, — инстинктивный, едва заметный рывок, продиктованный не страстью, а чистым, неразбавленным страхом. Для меня это был триумф власти, для неё — личная катастрофа.

Заставил её смотреть на меня, сжав лицо пленницы в своих ладонях. Она была так близко, что я видел каждую слезинку, закипающую в глазах, и мелкую, неконтролируемую дрожь нижней губы. В её взгляде не было ответного огня, только остекленевшая пустота жертвы, которая осознала, что охотник не просто поймал её, а решил сделать частью своей жизни.

— Ты боишься, — я не спрашивал, я констатировал факт, и в моем голосе промелькнула опасная нежность. — Тебе кажется, что я разрушаю тебя. Но я строю нас, Лика. Ты — всё, что мне нужно, и я не позволю твоему упрямству встать у нас на пути.

Она судорожно вздохнула, пытаясь оттолкнуть мои руки, но движения были слабыми, бесполезными.

— Это не любовь... — прохрипела она, и её голос сорвался на грани истерики. — Я тебя ненавижу, и никогда не полюблю, слышишь? Никогда!

Я лишь крепче прижал её к постели, наслаждаясь тем, как она бьется под моим весом. Её ненависть была такой же яркой и живой, как стоны минуту назад. Мне это даже нравилось. Любовь придет позже, как следствие привычки и безысходности. Сейчас мне было достаточно её осознания: она моя, и выхода нет.

— У тебя будет целая жизнь, чтобы попытаться меня возненавидеть, — я навис над ней, перекрывая ей обзор на всё, кроме моего лица. — Но к алтарю ты пойдешь по собственной воле. Потому что я так решил. Ты сама скажешь «да», Лика. И это «да» будет звучать искренне, даже если твое сердце в этот момент будет обливаться кровью.

Я видел, как она зажмурилась, пытаясь отгородиться от моих слов, как по её щеке скатилась тяжелая, соленая капля. Она понимала: я не шучу. Я буду владеть ею, пока она не забудет, что когда-то была свободной.

Я криво усмехнулся, глядя на её бесполезное сопротивление. Её слова о ненависти не разозлили меня — они лишь разожгли аппетит. Она всё еще думала, что протест имеет значение, что у неё остались силы на борьбу. Это было очаровательно. И это требовало немедленного исправления.

— Ты думаешь, раз я остановился, то всё закончилось? — я наклонился к самому её уху, обжигая кожу ледяным шепотом. — Нет, Лика. Мы еще даже не приступали к главному уроку.

Я резко перехватил запястья одной рукой, заводя их за голову и натягивая так, что она была вынуждена выгнуть грудь навстречу мне. Другой рукой я медленно, с намеренной жестокостью, прочертил линию от её горла вниз, к животу, чувствуя, как под моими пальцами расцветает волна мурашек

— Страх — это отличный фундамент для верности. Раз ты не хочешь признавать мою любовь словами, ты будешь впитывать мою власть кожей. Пока в твоей голове не останется ничего, кроме моего имени.

Я навалился на неё снова, в моих движениях не было и тени нежности. Это была осознанная, методичная «игра» на выносливость. Я заставил её перевернуться, прижимая лицом к подушке, чтобы она не могла видеть ничего, кроме темноты, и чувствовать только мой вес и неоспоримую силу.

— Мы будем продолжать, пока ты не охрипнешь от крика, — прорычал я, снова входя в неё, но теперь еще жестче, лишая возможности даже для короткого вдоха. — Пока твое тело не начнет умолять меня о пощаде. Ты хотела свободы? Смотри, как она ускользает от тебя с каждым моим толчком.

Комната снова наполнилась звуками борьбы, которая постепенно переходила в стоны изнеможения. Я не давал ей передышки, вгоняя член на полную длину, параллельно отстегивая звонкие шлепки по круглым ягодицам. Каждый раз, когда она пыталась вырваться, я подавлял её, заставляя осознать простую истину: в этой постели и в этой жизни единственная воля, которая имеет значение — моя.

Я играл с ней, как хищник с добычей, которую он не собирается убивать, но намерен полностью подчинить. Я заставлял её менять позы, повиноваться малейшему движению моих пальцев, превращая её страх в тягучую, изнуряющую покорность, рывком переворачивая её на бок, вжимая колено между бедер и заставляя принять мой член под новым, еще более глубоким углом. Лика захлебывалась в собственном бессилии, её пальцы судорожно царапали простыни, оставляя на шелке длинные зацепки.

— Мало, Лика. Твоего молчания мне мало, — выдохнул я, когда снова заставил её сменить положение, на этот раз на коленях, лишая последней опоры.