Разумеется.

Я даже не удивилась.

— Конечно.

— Вас доставят к вечеру, — добавил он. — До этого времени вы завершите текущие записи, передадите пациентов и соберете необходимые вещи. Всё, что потребуется для работы, будет предоставлено на месте. Остальное — на ваше усмотрение.

К вечеру.

Будто речь шла о поездке за город на два дня.

Будто у меня сейчас не отнимали привычный воздух, привычный ритм, право хотя бы раз спокойно вернуться домой и постоять посреди своей комнаты, понимая, что больше она не будет только моей.

— Вы, кажется, очень уверены, что я никуда не денусь, — сказала я.

Заместитель скрестил руки за спиной.

— Если вы хотите обсудить формальные последствия отказа, это можно сделать отдельно.

То есть да. Очень уверены.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала не злость даже, а утомление. На таких людях мир держался крепче, чем на героях из слухов. Не потому что они были сильнее. Просто они умели превращать любое насилие в процедуру.

— Не нужно, — сказала я. — Я всё поняла.

Глава больницы кивнул.

— Хорошо. Тогда перейдем к практическим вопросам.

Практические вопросы всегда решаются слишком быстро.

Режим проживания — постоянный.

Возможность покидать дом — по согласованию.

Сведения о состоянии господина архимага — строго закрытые.

Переписка — через утвержденный канал.

Посещения — ограничены.

Служебная ответственность — личная.

Я слушала и отмечала про себя не слова, а то, как они укладываются друг на друга.

Не работа. Привязка.

Не временное назначение. Перемещение целой жизни в чужое пространство.

Почти брак, если бы в браке так честно называли вещи тем, чем они являются: ограничением свободы ради пользы стороны, у которой больше власти.

Мне стало смешно от этой мысли, и я тут же за нее себя мысленно одернула.

— Господин архимаг в курсе? — спросила я.

Впервые за весь разговор оба слегка напряглись.

Совсем чуть-чуть.

Но мне этого хватило.

— Уведомлен, — сказал главный смотритель после короткой паузы.

Это значило многое. И ничего хорошего.

Не “просил”. Не “согласовал”. Не “настоял”.

Уведомлен.

Я перевела взгляд с одного на другого.

— То есть он этого не хотел.

— Вашей задачей не является оценивать желания господина архимага, — резко сказал заместитель.

— А моей задачей, как я понимаю, будет жить в его доме и следить за его состоянием. Желания человека, рядом с которым я должна буду находиться постоянно, имеют к этому некоторое отношение.

Главный смотритель прикрыл папку ладонью.

— Скажем так: это решение принято не им. И не нами. На этом уровне вам достаточно знать именно это.

Мне и правда было достаточно.

Даже слишком.

Неприятность назначения вдруг стала осязаемой почти физически. Раньше это было раздражающее, чужое распоряжение. Теперь передо мной проступил второй край: человек, который тоже не выбирал меня, которому меня сейчас везут как навязанную меру осторожности.

Замечательно.

— Значит, мы оба должны быть в восторге, — сказала я.

На этот раз главный смотритель всё-таки усмехнулся. Очень коротко.

— Возможно, именно поэтому у вас есть шанс сработаться.

Я встала.

— Если вы закончили, у меня ещё есть пациенты.

— Идите, — сказал он. — Бумаги вам передадут к концу часа.

Я уже взялась за ручку двери, когда он добавил, уже тише:

— Тэа.

Я оглянулась.

— Да?

— Постарайтесь не принимать это как наказание.

Я посмотрела на него несколько секунд.

— Тогда, возможно, не стоило делать это настолько похожим на него.

И вышла, прежде чем он успел ответить.

Бумаги принесли через сорок минут.

За это время я успела закончить перевязку, успокоить мать мальчика с лихорадкой, переписать назначения по двум палатам и так устать от звука собственного голоса, что под конец говорила почти шепотом.

Работа всегда помогает пережить плохую новость, пока ты занята руками. Но стоит последнему подносу звякнуть, последней записи лечь на стол, последней двери закрыться — и реальность возвращается.

Папка ждала меня в ординаторской.

Тонкая. Чистая. Без лишних печатей на виду.

Я открыла её стоя, не снимая перчаток.

Условия проживания. Перечень ограничений. Набор допусков. Краткая выписка по обязанностям. И несколько сухих строк, от которых мне захотелось сесть.

Личный целитель несет ответственность за наблюдение, поддержание режима и немедленное реагирование при изменении состояния. Присутствие в доме — постоянное. Выезд без уведомления — недопустим.

Я перечитала дважды.

Потом ещё раз, уже медленнее.

Постоянное присутствие.

Недопустим.

Как легко бумага произносит слова, под которыми для одного человека скрывается удобный порядок, а для другого — половина утраченной жизни.

— Это правда? — спросила я, когда в дверях появилась старшая сестра Лив.

Она остановилась, увидела у меня в руках папку и мгновенно всё поняла.

— Значит, уже дошло, — сказала она.

— Похоже.

Лив вошла, прикрыла за собой дверь и села напротив, поправив манжеты.

Мы с ней не были подругами в том смысле, в каком это слово любят произносить романтические барышни. Просто за несколько лет совместной работы успели понять друг друга без лишней суеты. Она знала, когда меня лучше не трогать. Я знала, что за её сухим лицом обычно скрывается больше участия, чем кажется.

— Мне сказали подготовить перевод твоих пациентов, — произнесла она.

— Очень любезно с их стороны.

— Тэа.

— Что?

— Не кусай меня. Я не отправляю тебя в этот дом.

Я закрыла папку.

— Знаю.

Она несколько секунд молчала, потом тихо спросила:

— Боишься?

Я подумала и покачала головой.

— Пока нет. Пока я злюсь.

Лив кивнула, будто это подтверждало что-то, и оперлась локтями о стол.

— Это лучше.

— Чем?

— Чем если бы ты пришла в восторг. Таких рядом с большими людьми обычно сжирают быстрее.

Я невольно выдохнула через нос что-то похожее на смешок.

— Очень поддерживающе.

— Я и не собиралась тебя поддерживать. Я собиралась напомнить, что ты умеешь держать лицо, когда рядом кто-то считает, что все вокруг должны дышать тише. Это полезный навык.

— Ты так говоришь, будто я еду работать к стихийному бедствию.

— Разве нет?

Я подняла на неё взгляд.

— Это не смешно.

— Я не шучу.

В ординаторской было тепло. На столе стыл чайник, у стены тихо постукивали часы, из коридора доносились шаги и далёкий кашель. Всё выглядело настолько обыденно, что от этого разговор казался ещё более странным.

— Что о нём говорят наверху? — спросила я. — Не в городе. Здесь.

Лив пожала плечом.

— Что он нужен. Что его не любят тревожить. Что ему нельзя ошибаться, а тем, кто рядом, — тем более. Что вблизи он еще менее приятен, чем в городских легендах. И что ты, вероятно, одна из немногих, кто не станет от этого ни млеть, ни трястись.

Я устало потерла переносицу.

— Прекрасно. Ещё немного, и я сама начну верить, что меня выбрали не как человека, а как особенно удобный набор качеств.

Лив наконец улыбнулась — коротко и невесело.

— Тебя выбрали потому, что ты тихая. А тихие люди часто оказываются самыми неудобными для тех, кто привык пугать одним присутствием.

Я посмотрела на папку.

Потом на собственные пальцы.

Потом снова на папку.

— Мне это не нравится.

— Я знаю.

— И всё равно поеду.

— Это я тоже знаю.

На секунду мне стало так тоскливо, что захотелось уткнуться лбом в стол, как после длинного дежурства. Вместо этого я встала.

— Мне надо собрать вещи.

— Сколько тебе дали времени?

— До вечера.

Лив поднялась следом.