Личный целитель.

К архимагу.

— И? — спросила я.

Заместитель у окна наконец обернулся.

— И больница выбрала вас.

Вот тут я всё-таки села.

Не из слабости. Просто телу иногда нужно опереться на что-то, пока разум догоняет.

— На каком основании? — спросила я.

Главный смотритель сложил ладони на папке.

— На том основании, что распоряжение требует не просто квалификации, а определённого склада. Нам нужен человек, который сможет работать в закрытом режиме, проживать вне больницы, не разглашать сведения о состоянии пациента и не создавать... лишних затруднений.

— “Пациента”, — повторила я. — Вы сейчас об архимаге?

— Я сейчас о человеке, к которому вы будете прикреплены.

Это мне не понравилось ещё сильнее.

Слишком осторожный тон. Слишком чистые формулировки.

Когда люди начинают выглаживать слова до блеска, значит, за ними обычно прячется что-то, что неприятно трогать руками.

— У меня есть выбор? — спросила я.

Тишина была короткой, но достаточно выразительной.

— Мы рассчитываем на ваше понимание, — сказал заместитель.

Я перевела на него взгляд.

— Я спросила не это.

Главный целитель вздохнул, как человек, которому не хочется портить беседу прямотой, но приходится.

— Формально вы можете отказаться, — сказал он. — Практически я бы не рекомендовал этого делать.

Вот и всё.

Не приказ под подпись, не кандалы, не королевская печать у меня перед лицом — просто тот тип вежливости, за которым уже давно всё решено.

Я почувствовала знакомое, сухое раздражение, от которого во рту всегда появляется металлический привкус. Его редко замечают со стороны. Я вообще не из тех, кто бьет посуду или повышает голос в кабинете начальства, но это не значит, что мне нравится, когда мою жизнь перекладывают с места на место как папку на столе.

— Вы хотя бы собирались сказать мне об этом до того, как выбрали? — спросила я.

— Нет.

Эта честность была почти оскорбительной.

— Почему именно сейчас?

— Потому что распоряжение пришло сегодня утром. И потому что подобные вещи не обсуждают неделями.

Я могла бы спросить, что случилось с архимагом. Могла бы поинтересоваться, кто именно подписал бумагу наверху, как срочно требуется мой перевод, на какой срок рассчитано назначение. Но всё это были уже технические вопросы, а я пока ещё злилась на основное.

Не на него.

На саму форму.

На то, как легко чужая власть входит в твою жизнь через хорошо смазанные двери.

— Это не повышение, если вы вдруг надеялись, что я обрадуюсь, — сказала я.

— Мы и не надеялись, — сухо заметил главный по кадрам.

Главный смотритель посмотрел на меня чуть мягче.

— Хорошо. Тогда будем считать, что мы с самого начала говорим честно. Это не подарок, Тэа. Это тяжелая, закрытая и, вероятно, неприятная работа. Именно поэтому мы вызвали вас.

Я опустила взгляд на папку в его руках.

Там, под картонной обложкой, уже лежала чья-то версия моей ближайшей жизни.

Я вдруг очень ясно поняла, что чай, о котором я думала полчаса назад, горячая вода, вечер в маленькой квартире с видом на мокрые трубы соседнего дома — всё это уже уходит от меня, даже если мне пока ещё не дали времени это почувствовать.

И именно это разозлило меня сильнее всего.

— Почему я? — спросила я.

Не с надеждой, что мне польстят. И не из кокетства. Просто хотела услышать, какой именно удобный перечень качеств оказался достаточным, чтобы переселить меня в дом человека, о котором весь город говорит шёпотом.

Главный целитель не стал делать вид, будто вопрос его удивил.

— Потому что вы устойчивая, — сказал он. — Потому что не склонны к болтовне. Потому что умеете работать с тяжёлыми пациентами без личной вовлеченности, но и без жестокости. Потому что вы достаточно сдержанны, чтобы не превратить всё в драму. И потому что, насколько нам известно, у вас нет обстоятельств, которые сделали бы постоянное проживание вне дома невозможным.

Он перечислял это спокойно, как пункты в отчёте.

Я слушала и чувствовала, как у меня по позвоночнику ползёт прохладное, неприятное понимание. Они действительно всё продумали. Не в большом, страшном смысле. Не как заговор. Просто так, как любая система продумывает использование людей, которые ей удобны.

— “Нет обстоятельств”, — повторила я. — Какой деликатный способ сказать, что у меня нет никого, кто бы возражал.

Заместитель чуть шевельнул плечом.

— Мы говорим о практической стороне вопроса.

— Я тоже.

Хозяин кабинета вмешался раньше, чем разговор успел бы стать слишком резким.

— Тэа, — сказал он, и в голосе у него появилось что-то почти человеческое, — Если бы у нас был другой кандидат с таким же набором качеств, мы бы рассматривали и его. Но у нас нет другого кандидата.

Мне почему-то захотелось рассмеяться. Не от веселья. От той особой усталости, которая приходит, когда тебя очень вежливо препарируют по частям и называют это доверием.

Устойчивая. Тихая. Спокойная. Без привязок.

Как будто речь шла не о женщине, а о хорошем рабочем приборе, который можно перенести в другой корпус, не опасаясь, что он разобьется по дороге.

— Вы хотя бы понимаете, как это звучит? — спросила я.

— Понимаем, — сказал главный смотритель. — Именно поэтому говорим это вам в лицо, а не вносим молча в бумаги.

Я откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок.

Надо отдать им должное: врать они не пытались. В другой день это могло бы даже подкупить. Но не сейчас.

— И что, по-вашему, я должна сказать? — спросила я. — Что счастлива быть признанной особенно подходящей для невозможной задачи?

— Я ожидаю, что вы поймете масштаб доверия, — холодно сказал заместитель.

— А я ожидаю, что вы не будете называть этим словом то, что по сути является отбором по удобству.

Это ему не понравилось. По лицу скользнула едва заметная жесткость. Но главный целитель снова взял разговор на себя.

— Хорошо. Тогда без красивых слов. Вас выбрали потому, что вы выдержите. Его — выдержите. Дом — выдержите. Режим — выдержите. И потому что не начнете строить собственную значимость на его имени. Этого достаточно?

Да.

Этого было достаточно.

Я не любила, когда мне давали точные определения. В них обычно оказывалось слишком много правды. И всё же из всего, что я услышала за эти несколько минут, именно это задело сильнее прочего. Не потому что было оскорбительно. А потому что было похоже на приговор, вынесенный человеку за собственную собранность.

Я посмотрела на свои руки, лежащие на коленях.

Обычные руки. Узкие запястья. След от чернил у основания большого пальца. Легкая сухость на коже от постоянного мытья и настоек. Руки, которыми я держала бинты, чашки, детские лбы, иглы, чужие плечи, когда становилось слишком больно. Руки, которые почему-то решили, что теперь они будут принадлежать не больнице и не мне, а чьей-то закрытой, дорогой тишине.

— И долго? — спросила я наконец.

Главный смотритель опустил взгляд на документы.

— Пока необходимость не отпадет.

Это означало только одно: никто не знает.

Я кивнула.

И в этот момент окончательно поняла, что сижу здесь не для того, чтобы обсудить назначение.

Меня просто поставили о нем в известность.

Когда тебе сообщают, что твоя жизнь меняется, первой приходит не большая мысль.

Не “вот оно, судьба”.

Не “я не справлюсь”.

Не “почему именно я”.

Первой обычно приходит мелочь.

Я, например, вдруг подумала, что у меня дома так и осталась на подоконнике не пересаженная герань в дешевом керамическом горшке, и если всё решится сегодня, кто-то должен будет либо полить её, либо выбросить. Эта мысль была такой нелепой и такой земной, что я чуть не улыбнулась. Видимо, разуму тоже нужно за что-то уцепиться, прежде чем принимать удар в полную силу.

— Когда? — спросила я.

— Сегодня, — сказал главный.