Хорошо.

Если господин архимаг решил, что может принять моё присутствие как вещь, оставленную в его доме без спроса, значит, у нас обоих впереди будет крайне неприятное знакомство.

Я проснулась слишком рано, как всегда просыпаются в чужом доме.

Не от шума — шума здесь почти не было. И не от света: шторы на высоких окнах были плотными, а утро за ними стояло ещё серое, влажное, бесцветное.

Несколько секунд я лежала неподвижно, глядя в потолок.

Комната была хороша. Не роскошна в крикливом смысле, а именно хороша — старая мебель, плотные ткани, широкая кровать, стол у окна, умывальник за ширмой, кресло у камина, в котором с вечера оставили достаточно угля, чтобы тепло не ушло до утра. Всё было подобрано без суеты, без желания произвести впечатление. Здесь не любили показную красоту. Здесь любили вещи, которые переживают поколения и не скрипят под чужой рукой.

Я села и опустила ноги на ковер.

Тишина стояла такая, что я слышала, как в дальнем конце комнаты тикают часы. Ни гула домашних контуров, ни мягкого звона бытовой магии, ни даже того привычного ощущения, которое бывает в богатых домах, где воздух слегка подрагивает от встроенных чар.

Ничего.

Дом был слишком дорогим, слишком большим и слишком старым, чтобы позволить себе дешёвое удобство. Или, что вероятнее, его хозяин просто не терпел рядом с собой ничего, что напоминало бы о магии сильнее необходимого.

Я подошла к окну и раздвинула шторы.

Сад за стеклом был мокрым и почти чёрным. Дорожки блестели после ночного дождя, голые ветви тянулись над кустами, а дальше, за оградой, едва угадывались верхушки соседних деревьев. Район ещё спал. Или умел делать вид, что спит, — что в таких местах почти одно и то же.

На кресле у камина лежало аккуратно сложенное платье, приготовленное с той степенью бесшумной заботы, которая всегда немного раздражает. Человек ещё не открыл глаза, а дом уже всё решил за него.

Я умылась холодной водой, заплела волосы, оделась и, застегивая манжеты, поймала себя на том, что слушаю не шаги в коридоре, а сам воздух.

Ничего.

В больнице к этому часу в воздухе уже давно ощущалась бы чужая боль. Здесь утро казалось идеально ровным.

Когда я вышла из комнаты, в коридоре тоже никого не оказалось.

Света от архаичных газовых ламп было достаточно, ковры приглушали шаги, а окна, выходившие в сад, давали ровный рассеянный свет. Дом не казался пустым — скорее собранным.

Я спустилась вниз и только в холле увидела служанку с подносом. Молоденькая, бледная, с такими осторожными руками, будто поднос был не с кофейником и фарфором, а с чем-то, что может обидеться.

Она остановилась, присела почти незаметно.

— Доброе утро, мисс.

— Доброе.

— Вам подать завтрак в малую столовую или к вам в комнатк?

Я секунду смотрела на неё.

Не на вопрос — на то, как он был задан.

— В столовую, — сказала я.

Она кивнула и ушла, бесшумно растворившись в полутьме коридора.

Я осталась одна в высоком, слишком спокойном холле и вдруг очень ясно почувствовала утро этого дома: не холодное, не враждебное, но собранное вокруг чьей-то воли. Здесь всё было хорошим. Очень хорошим. И именно поэтому давило сильнее, чем давил бы дурной вкус. В беспорядке ещё можно жить, оставляя в нём собственный след.

В порядке, созданном чужим характером, ты сначала должна понять, где тебе вообще позволено существовать.

Малую столовую я нашла не сразу.

Не потому что дом был похож на лабиринт. Наоборот — он был слишком логичен. Всё стояло на своих местах, всё подчинялось ясной, старой геометрии: коридоры, дверные проёмы, лестницы, свет, мебель. Просто в таких домах всегда есть одна неприятная особенность: если ты здесь чужая, тебе приходится угадывать не архитектуру, а право. Какая дверь для тебя. Какой поворот не будет воспринят как вторжение. До какой степени ты можешь идти уверенно, а где требуется отступить.

Я как раз остановилась у второго одинаково спокойного прохода, когда из боковой двери вышел Бэрроу — или человек, которого в этом доме называли Бэрроу.

Сегодня на нём был такой же безупречный черный костюм, только при дневном свете седина в волосах и складки у рта стали заметнее. Это ему шло. Он выглядел как часть дома: выученная, дорогая, чуть обезличенная часть.

— Доброе утро, мисс Тэа, — сказал он.

— Доброе.

— Завтрак подан. Позвольте.

Он чуть повел рукой, показывая нужное направление. Я пошла за ним.

Столовая оказалась светлой, с двумя окнами в сад, длинным полированным столом и буфетом, в стекле которого отражалось серое утро.

Для одного человека на столе накрыли слишком аккуратно: кофе, горячий хлеб, масло, яйца, тонкий нож, белая скатерть без единой лишней складки. Всё это выглядело так, будто дом искренне верил, что правильный фарфор и точное количество серебра способны компенсировать женщине утро, начавшееся в чужой спальне.

Я села.

Бэрроу поставил рядом небольшую подставку с письмами и запиской.

— Господин архимаг сегодня не принимает в первой половине дня, — сказал он. — Вам рекомендовано отдохнуть после дороги и освоиться в доме.

Я подняла глаза.

— “Рекомендовано”?

— Да, мисс.

— А если я не хочу отдыхать и осваиваться, а хочу приступить к работе?

Ни один мускул у него не дрогнул.

— В этом случае мне велено передать, что необходимость в срочном вмешательстве отсутствует.

Срочном.

Это слово он выбрал не сам. Слишком точное. Слишком удобное.

Я отломила кусок хлеба и поняла, что есть мне не хочется.

— Значит, пока я могу только завтракать и изображать, что меня не привезли сюда как ещё один предмет интерьера.

— Если пожелаете, я распоряжусь подготовить для вас комнату для записей.

— Записей, которых у меня пока нет.

Вот тут пауза была уже не у меня.

Маленькая. Но достаточная.

— Медицинские бумаги будут вам переданы, — произнёс он.

— Когда?

— Как только это станет возможно.

Я посмотрела на него поверх чашки.

— Вчера вечером мне сказали, что записи доставят в комнату.

— Сожалею, если произошло недоразумение.

Недоразумение.

Чудесное слово. Им можно прикрыть почти любую степень чужой несобранности.

Или чужого нежелания.

Я сделала глоток кофе. Он был хорош — крепкий, горячий, без малейшей горечи. Дом вообще пока всё делал хорошо, кроме одного: не давал мне работать.

— А пока, — сказала я, — Мне предлагают существовать здесь в качестве мебели?

— Мисс Тэа, — ответил он с тем особым спокойствием, которое бывает у людей, давно привыкших не принимать на себя чужое раздражение, — Вам предлагают не торопить первый день больше, чем это необходимо.

Это уже было ближе к правде.

Не “вас не пускают”. Не “ваше присутствие нежелательно”. Не “хозяин дома делает всё, чтобы превратить личного целителя в вежливое недоразумение”. Просто — не торопить.

Я отставила чашку.

— Хорошо. Тогда не будем торопить. Но как только записи появятся, вы принесете их мне сразу.

— Разумеется.

— И ещё, Бэрроу...

Он едва заметно склонил голову.

— Если господин архимаг рассчитывает, что я устану ждать и сама превращусь в формальность, ему придётся придумать что-то получше.

На этот раз пауза длилась на секунду дольше.

— Я передам, если это потребуется, — сказал он.

Я почти улыбнулась.

— Вот и прекрасно.

Когда он вышел, в столовой снова стало тихо.

Я взяла нож, намазала масло на хлеб и вдруг ясно поняла, что Дарен ещё не появился, а мне уже приходится иметь дело с его способом управлять пространством. Не криком. Не приказом. Отсутствием. Тщательно организованным отсутствием, которое должно было напомнить мне моё место.

Неплохой ход.

Почти изящный.

Жаль только, что он всегда злил меня сильнее открытой грубости.