И ей казалось, что дуб чуть заметно кивает в ответ.

Через две недели Рейнар вернулся.

Галлия как раз заканчивала упаковывать последний пузырёк, когда дверь открылась и в лавку ворвался морозный воздух.

— Заходите, — сказала она, не оборачиваясь. — Почти готово.

— Я вижу, — услышала она его голос. — Ты и правда справилась.

Галлия обернулась. Рейнар стоял посреди лавки, оглядывая горы коробок и пузырьков. На этот раз он выглядел лучше, выспавшийся, чисто выбритый, в новом плаще.

— Проверяйте, — она указала на стол. — Всё по списку. Восстанавливающие, десять больших флаконов. Заживляющие, пятнадцать. От обморожения, мазь в этих банках. И ещё добавила от кашля, от простуды, на всякий случай.

Рейнар подошёл, взял один флакон, покрутил в руках. Откупорил, понюхал.

— Чисто, — сказал он. — Сильное. Наши травники в гарнизоне так не умеют.

— Учителя хорошие были, — Галлия пожала плечами. — Сора, мать моя… и ещё одна бабушка, в прошлой жизни.

Рейнар посмотрел на неё странно, но ничего не спросил.

— Сколько я должен?

Галлия назвала цену, честную, без накруток, как учила Сора. Рейнар достал кошель, отсчитал монеты. Много монет. Больше, чем Галлия видела за всё время в лавке.

— Здесь лишнее, — сказала она, пересчитав.

— За скорость, — Рейнар усмехнулся. — И за качество. И за то, что не отказалась.

Галлия хотела возразить, но он уже подхватил коробки и направился к двери.

— Постойте, — окликнула она. — А как же… вы не хотите проверить остальные?

— Верю, — сказал он, оборачиваясь. — Ты не из тех, кто обманывает, Галлия. Я это сразу понял.

Он вышел. А Галлия осталась стоять посреди лавки с тяжёлым кошельком в руках и странным чувством в груди.

Вечером она сидела в кресле Соры и пересчитывала монеты.

— Смотри-ка, — говорила она вслух, обращаясь к дубу за окном. — Первый серьёзный заработок. И кто бы мог подумать, от него же. От Рейнара.

Дуб молчал.

— Ладно, — сказала она, пряча деньги в тайник, который показала ей старушка. — Будем жить дальше.

И жизнь потекла своим чередом. Так бы очень хотелось Галине, но на следующий день в лавке появился…

И жизнь потекла своим чередом. Так бы очень хотелось, но на следующий день в лавке появился…

Галлия как раз раскладывала свежие пучки трав, раздумывая, не пора ли заварить чай, когда дверь распахнулась так резко, что колокольчик над входом жалобно звякнул и сорвался с петли.

— Есть кто? Обслужите!

Голос показался очень знакомым. Галлия замерла с пучком мяты в руках, не оборачиваясь.

На пороге стоял Малик.

Малик её ещё не заметил, разглядывал полки, щурясь.

Она повернулась встала у стойки.

Он выглядел... Галлия мысленно хмыкнула. В прошлой жизни она таких называла «подержанный, но с пробегом». Дорогой плащ, когда-то щегольской, теперь был мятым и в пятнах. Лицо осунулось, под глазами мешки, щёки ввалились. От прежнего лощеного красавца осталась только холёная бородка, да и та торчала неопрятным клоком.

— Мне нужно зелье, — объявил он, не глядя на хозяйку. — Самое крепкое. Для... ну, ты понимаешь. Для мужской силы.

Галлия молчала.

— Ты чего, оглохла? — Малик нетерпеливо обернулся и встретился с ней взглядом.

Узнавание было мгновенным. И очень неприятным.

Сначала его глаза расширились от удивления. Потом сузились. А потом по лицу разлилась такая гадливая гримаса, словно он наступил в то, что собаки оставляют на улице.

— Ты? — выдохнул он. — Ты здесь работаешь?

— Здравствуй, Малик, — спокойно ответила Галлия. Внутри всё кипело, но тридцать семь лет работы с людьми научили держать лицо. — Чем могу помочь?

— Ты? — повторил он, не в силах поверить. — Ты и здесь? В этой... лавчонке? Прислуживаешь?

— Я здесь хозяйка, — ровно поправила Галлия. — Так тебе зелье нужно или просто поглазеть?

Малик открыл рот, закрыл, снова открыл. Краска залила его щёки, то ли от стыда, то ли от злости.

— Ты? Хозяйка? — он обвёл лавку презрительным взглядом. — Да ты же нищая бесприданница! Тебя моя мать из дома вышвырнула в чём мать родила! Откуда у тебя лавка? Украла? Наследство выпросила у какого-нибудь старика?

Галлия медленно положила мяту на стол.

— Малик, — сказала она тихо, но таким тоном, от которого в её прошлой жизни замыкались и прятались проворовавшиеся бухгалтера. — Ты пришёл за зельем или языком почесать? Если за зельем, говори, что нужно, плати и уходи. Если языком, убирайся немедленно.

Малик поперхнулся.

Он явно не ожидал такого отпора. Галлия, прежняя Галлия, никогда не говорила таким тоном. Она опускала глаза, заикалась и бледнела. А эта стояла, смотрела в упор, и в глазах её было что-то... пугающее.

— Ты... — начал он, но голос сорвался.

— Я, — кивнула Галлия. — Так что насчёт зелья? Для мужской силы, кажется? Проблемы, да? А я смотрю, выглядишь неважно. Вдовушка-то, говорят, тебя бросила? Денежки кончились, а с ними и любовь? Как быстро, да?

Каждое слово попадало в цель. Малик побелел, потом побагровел.

— Молчи, тварь! — рявкнул он. — Ты никто! Ты всегда была никем и никем останешься! Что ты понимаешь в настоящей жизни? Сидишь в своей норе, травки сушишь, воображаешь о себе...

— Малик, — перебила Галлия всё тем же спокойным тоном. — Ты зачем пришёл? Я жду.

Он открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но вдруг осекся. Взгляд его упал на пузырьки, которые Галлия приготовила для Рейнара, большие, с военными метками. На некоторых стоял герб гарнизона.

— Это... — он шагнул ближе, вглядываясь. — Это откуда? У тебя заказы от военных? Откуда?

— Оттуда, — отрезала Галлия. — Тебя не касается.

Малик вдруг дёрнулся, словно его ударили. В глазах мелькнуло подозрение?

— Рейнар, — выдохнул он. — Мой брат здесь был? Ты с ним... вы...

— Мы ничего, — твёрдо сказала Галлия. — Он заказывал зелья для гарнизона. Я выполнила заказ. Всё.

Но Малик уже не слушал. Он пятился к двери, тряся головой.

— Не может быть, — бормотал он. — Ты... он... не может быть...

— Может, — Галлия шагнула к нему. — Ещё как может. А теперь уходи. И больше не приходи. Ни за зельями, ни просто так. Я тебя не знаю.

Малик налетел спиной на дверь, вцепился в ручку, рванул и вывалился на улицу, даже не попрощавшись. Колокольчик, валявшийся на полу, жалобно звякнул ему вслед.

Галлия стояла посреди лавки, тяжело дыша.

— Ну надо же, — сказала она наконец вслух. — Явился, не запылился. За мужской силой, надо же...

Она хотела засмеяться, но вместо этого вдруг села прямо на пол, привалилась спиной к прилавку и разрыдалась.

Не от страха или обиды. От всего сразу.

— Сора, — шептала она сквозь слёзы. — Ты видела? Я его... я ему... Сора...

Плакала она недолго. Минут через пять всхлипывания стихли, Галлия вытерла лицо подолом фартука и встала.

— Ну вот, — сказала она решительно. — Ещё одно дело сделано. Закрыли тему.

Она подошла к двери, подняла колокольчик, приладила обратно. Потом вернулась к столу, взяла мяту и продолжила перебирать.

Руки дрожали, но работа успокаивала.

— Жизнь, — сказала она дубу за окном. — Ничего не поделаешь. Жизнь.

Дуб молчал, но Галлия знала: он слышит.

А на потом пришли первые покупатели, и жизнь действительно потекла своим чередом.

После заказа Рейнара дела пошли в гору так, что Галлия едва успевала крутиться.

Сначала пришли двое стражников из его гарнизона, те, что пробовали зелья и остались довольны. Потом трое. Потом целая группа.

— Слушай, Галлия, — сказал Тимон, забежав тем утром. — Твои зелья просто чудо. У нас в казарме только о них и говорят. Раны заживают в два раза быстрее, чем от казённых.